|
Наконец в палатке все улеглись, некоторые сразу крепко уснули, а Рая все думала о вожделенном Егоре, рисуя в своем воображении весьма заманчивые картины. Егор глубоко дышал рядом, в каких-нибудь двух шагах, можно было высунуть руку из мешка и дотронуться до его красивого спокойного лица… Ворочался и Вахлаков, словно гигантская личинка ядовитой бабочки, страстно желая подобраться к рюкзаку Степана, который Зверев так заботливо охранял. Вахлаков понятия не имел о том, что лежит в мешке, но, очевидно, что-то чрезвычайно ценное и важное, иначе этот золотозубый мужик не трясся бы так над своим имуществом. “А вот мы посмотрим! — радовался Вахлаков. — Мы пощупаем, что у этого горного орла в рюкзачке! И, если захотим, себе возьмем!” А Юра Славек перед сном успел шепнуть Любе: — Не спи пока, поговорим, когда все уснут… У Любы сладко защемило грудь; она почуяла, что стоит за этим словом “поговорим”, ей стало и страшно, и весело, и жарко. Сейчас она лежала, глядя в нависавший полог палатки, в кромешной тьме, и только одна палаточная стена иногда освещалась от близкого костра. Люба прислушивалась к дыханию товарищей, спящих и засыпающих, так продолжалось довольно долго. А потом она услышала шорох, кто-то приближался к ней, согнувшись, почти на четвереньках; горячие руки принялись расстегивать пуговицы ее спального мешка. Люба пыталась сопротивляться, но боялась разбудить ребят и выставить себя и Юру на всеобщее осмеяние. Она слишком хорошо помнила ситуацию в поезде, поэтому молчала, с ужасом думая, что будет, если кто-то проснется и включит фонарик… Юра молча преодолевал сопротивление девушки, жарко дыша, потом все-таки расстегнул спальник и стал гладить и обнимать Любу, стараясь проникнуть под одежду. На Любе был спортивный костюм, а под ним трикотажная футболка и бюстгальтер, застегнутый на четыре крупных пуговицы — уродливое изделие советской промышленности. Люба неслышно постанывала, разгораясь все пуще и пуще, а Юра уже почти влез в ее спальный мешок, позабыв обо всем на свете, в том числе и о спящих в одном шаге товарищах. Он осыпал Любу поцелуями — целовал в губы, в щеки, но этого ему было мало. Юра стремился к полному слиянию, чего с ужасом и нетерпением ждала и сама Люба. К звукам возни и поцелуев с наслаждением прислушивался Вахлаков, который чувствовал себя особенно важным и значимым: подглядывать, подслушивать было почти так же приятно, как воровать. Он и сам ощутил известное напряжение, снять которое можно было двумя способами. Олег выбрал второй, самый действенный — то есть решил немножко подождать и обшарить рюкзак Степана. А неподалеку от Любы кусала губы от зависти и злости ее подруга Рая. В ней боролись противоречивые желания: хорошо бы ненароком, случайно, вылезти из спальника и включить яркий фонарик, направив луч прямо на преступную парочку, занимающуюся развратом в полуметре от ее ложа. И вскрикнуть невзначай, якобы от удивления: “Ой, Люба, что это у вас происходит?” Чтобы все проснулись и Любка навеки осталась бы опозоренной и униженной, а в институте на нее показывали бы пальцами и смеялись бы ей вслед. Это было бы великолепно, но, с другой стороны, может произойти еще лучшее: Любка сейчас потеряет девственность, может, забеременеет от этого стиляги, который, конечно, не женится на ней. А если и женится, это будет позор и несчастье. Кроме того, теперь Любка уж точно не представляет угрозы для Раи как потенциальная соперница; разве Егору Дятлову с его апломбом и надеждами на будущее нужна потаскушка, влюбленная в стилягу, а по слухам, еще и фарцовщика? И не просто влюбленная, а уже вступившая с ним в связь, в интимные отношения. Поэтому Рая лежала тихо, как мышка, прислушиваясь к эротическим постанываниям, которые помимо воли влюбленных становились все громче и громче. Юра стащил с Любы спортивные брюки и пытался проникнуть в самое горячее и влажное место ее тела. Люба уже ни о чем не могла думать. Наконец она глухо вскрикнула и Юра принялся совершать ритмичные движения, нежно зажимая Любе рот ладонью. — 165 —
|