|
Непрост и второй крепкий и здоровый юноша, почти такого же калибра, как и ухмыляющийся тайком Вахлаков. Феликс, его зовут Феликс Коротич; он отвернулся от товарищей и тихонько шевелит губами, словно повторяя про себя важные слова, которые боится забыть. Кожа на лбу собралась гармошкой, углы рта опустились книзу, спина сгорбилась, как у старика. Дружок его, еврейчик Женя, тоже озабоченно смотрит на товарища, беспокоится, переживет. Мягкая душа у него, у этого медика, будущего доктора. Хороший парень, но слабый, чересчур мягкий; и деньги любит больше, чем следует советскому человеку. Экономный, расчетливый выйдет из него муж и глава семьи. Хотя и добрый, заботливый и нежный”. Пожалуй, из всех студентов Степану нравится только Женя; но для работы он непригоден, для работы подошел бы Егор Дятлов, с небольшими оговорками. Неплох и Феликс, если разузнать про его тайные мысли и печали, полечить от неврастении. Ну, и конечно, Рая. Эта-то Рая — настоящий клад для разведывательной деятельности, для работы в органах, для участия в боевых и секретных операциях. Некрасива, активна, завистлива, энергична… Прекрасные качества, которые и нужны для агента. Могла бы карьеру сделать в том ведомстве, в котором всю сознательную жизнь проработал сам Степан Зверев. Пожалуй, слишком жестока и агрессивна, хотя сама пока об этом и не догадывается. Вот если бы тебе, женщина, дали власть в руки — ты бы поняла, на что способна. В тридцатые годы такие, как Рая, безжалостно отправляли в лагеря и ставили к стенке предполагаемых врагов народа, оформляли их детишек в спецлагеря, подписывали без тени колебания приговоры и письма в газеты, в которых предлагалось уничтожить бывших товарищей по партии, как бешеных собак… Нет, Степану не нравились такие особы, рьяные исполнители решений правительства и коммунистической партии, но с ними было удобно. Спокойно. Всегда знаешь, что ожидать. И на допросах в гестапо такие никогда не выдавали, как их ни пытай. Замученные своими, они пели “Интернационал” в чудовищных камерах следственной тюрьмы, считая, что все происходящее — ошибка, провокация, о которой ничего не известно гениальному товарищу Сталину. Степан вздохнул, вспомнив о тех товарищах и коллегах (друзей у него никогда не было), что погибли ни за синь-порох в тюрьмах и лагерях. В их виновность Степан ни на секунду не верил, но не вмешивался и, если было нужно, подписывал бумаги, положившись на кисмет — предначертанную каждому человеку земную судьбу. Зверев погрузился в воспоминания, машинально отмечая про себя все высказывания и шутки ребят; его слегка укачало на верхней полке, он почти спал, но это был особый сон, незаметный для окружающих, в любую секунду готовый прерваться и стать бодрствованием. — 113 —
|