|
Ребята завалились в вагон, затащили багаж и принялись занимать места согласно купленным билетам. Это оказалось делом непростым: все хотели занять верхние полки, чтобы в одиночестве уютно лежать, вытянувшись на покачивающемся ложе, глядя в окошко на пробегающие деревеньки, промышленные городки, густые леса, снежные равнины… Внизу все рассядутся, сгрудятся, а наверху — полное блаженство единоличного пользования местом! Заняли два купе и еще два боковых места, особо замечательных: там нижнюю полку можно было превратить в два сиденья и прекрасный удобный столик и ехать со всем мыслимым комфортом. Багаж распихали под нижние полки, разместили на третьих полках, под столиками, и свободного пространства почти не осталось. В вагоне народу оказалось очень много, пассажиры в основном были раздраженные и уставшие, хотя поезд отбыл почти вовремя. Все расселись, на минутку притихли, и вот раздался сигнал к отправлению. Через несколько секунд перрон тихонько дернулся и поплыл назад, сначала медленно, а потом все быстрее побежали назад фонари и здания вокзала. Студенты с каким-то смутным сожалением смотрели на то, что они покидали, все почувствовали неопределенную тоску и тревогу, которая сжала горло и сдавила грудь. Юра Славек снова достал гитару и заиграл грустную романтическую песню из популярного кинофильма. Ребята сначала неохотно, вразнобой, а потом все вместе, от души, затянули простые слова о мужестве и разлуке, о победе в бою, и грустное настроение постепенно сменилось лирическим. Егор Дятлов пел и смотрел на красивую Любу Дубинину, на ее пышные светлые волосы, которые особенно подчеркивали необычную светлость лица и глаз, словно умытых первыми лучами холодного уральского солнца. “Надо будет в походе поговорить с Любой, рассказать о своих планах на будущее, — размышлял Егор, — скоро распределение, я точно останусь в городе да еще стану заместителем декана. А вот ее могут послать куда-нибудь в Тмутаракань, так что можно и о серьезном поговорить. Например, сделать предложение…” Люба даже не подозревала о мыслях Егора; она не сводила глаз с Юры Славека, прекрасно игравшего на старенькой гитаре и великолепно певшего. Юра пел словно только для нее, словно никого больше не было рядом… В душе Раи ворочались ревность и зависть; она специально подсела поближе к Егору, чуть навалилась на него плечом, но он этого не замечал, только немного отодвинулся от жаркого и потного Райкиного бока. Песни следовали одна за другой, пассажиры реагировали по-разному: кто-то с удовольствием слушал веселых студентов, кто-то раздраженно поглядывал в сторону компании, бурча себе под нос ругательства. Степан Зверев тоже пел вместе со всеми; у него оказался приятный баритон; он не знал некоторых куплетов, но мастерски имитировал пение, нисколько не нарушая общей гармонии. Поезд набрал ход и мчался теперь на всех парах, чуть покачиваясь на стыках рельсов, громыхая железом вагонов. Когда все песни были спеты, ребята принялись рассказывать анекдоты, смешные истории, и Степан просто превратился в слух; он надеялся подловить кого-нибудь на политических шутках и опасном остроумии; в самом деле, надо же извлечь хоть какую-то пользу из этого времяпровождения! Феликс Коротич молчал и смотрел в окно на пробегающие мимо дремучие уральские леса, казавшиеся темными и непроходимыми, невзирая на самое начало дня. — 106 —
|