Том 2. Пролог. Мастерица варить кашу

– Дружба между дамами гораздо реже, нежели между мужчинами, – заметил Нивельзин. – Нас связывают дела, одинаковость образа мыслей. У женщин, у каждой своя отдельная жизнь: личная, семейная; общественные связи не охватывают их. – Я почти не знаю примеров дружбы…

– До свидания, Лидия Васильевна; мне уже давно хотелось уйти, – перебил Миронов. – Только не смел без вас, чтобы вы не бранились, что бросил Нивельзина.

– Вижу, Миронов, что вы злитесь на него. Угадываете, что теперь гораздо чаще прежнего буду прогонять вас заниматься делом?

Миронов поцеловал ее руку, пошел, но вернулся, подошел к окну, проворчавши: «Чуть не забыл! А Даша придет завтра поутру!» – и схватил с окна небольшую плоскую картонку. Движение было порывистое, крышка приподнялась, выскользнула, и сама картонка упала. Цветы, ленты рассыпались по полу. – Миронов зацепил, как попалось, первые, какие подвернулись, чтобы пихнуть назад в коробку.

– Осторожнее, все испортите. Кладите на окно. В картонку уложу сама. – Волгина подошла к окну, стала укладывать. – Идите, спросите у Наташи веревочку, завязать получше А то, с вашею досадою, еще разроняете по дороге. – Миронов принес веревочку, Волгина завязала картонку. Он опять поцеловал руку и ушел.

Нивельзин внимательно всматривался в цветы и ленты, которые подбирал Миронов, и лицо его прояснилось: он должен был заметить, что ленты несколько помяты; вероятно, он убедился из этого, что Даша никак не сестра Миронова: Волгина не могла бы дарить сестре своего приятеля уборы, которые бросила, и могла бы отдать своей горничной.

– Мне кажется, я начинаю несколько понимать вас, – сказал он, проводив глазами Миронова.

– Понимать меня вовсе не трудно: надобно только понимать в самом простом и прямом смысле все, что я говорю.

– Именно поэтому-то и очень трудно понять вас: вы слишком не похожа по характеру на других женщин.

– Мой муж говорит, это потому, что все они, так или иначе, невольницы. Он говорит, что я никогда не могла бы стать похожа на невольницу. Не знаю; он слишком любит меня, поэтому, как говорит со мною обо мне, фантазирует до смешного.

– И вы, я уверен, несколько преувеличиваете, когда говорите о том, как он изнуряет себя работою. Я не замечал, чтобы он когда-нибудь был похож на изнуренного. Правда, он несколько бледноват, но всмотревшись, видишь, что это уже природный цвет, не болезненный. – Вы огорчаетесь тем, что он отказывает себе во всяких развлечениях; он не отказывает себе в них: они действительно скучны ему. Когда втянешься в работу, которая по сердцу, она становится занимательнее всяких развлечений. Иногда и мне случалось испытывать это, хоть вообще у меня были слишком дурные привычки.