|
Видно было, что она говорила только для того, чтобы говорить, и перестала говорить также потому, что ей стало трудно удерживать связь мыслей. – Лодку качало сильнее и сильнее. – Теперь уже и Волгин видел, что Илатонцева бледна. Бледна, правда. Но держала себя превосходно. – Волгин посмотрел на жену с выражением, говорившим: «Голубочка, похвали ее». Волгина засмеялась. – Взгляните, Надина, как сочувствует вам светский человек. – Но в самом деле, нельзя не похвалить вас, Надина. У вас есть характер. – Мне очень стыдно за себя, – отвечала Илатонцева. – Я как нельзя лучше вижу, что нет ни малейшей опасности. – Я говорила, кажется, что Мери приехала с нами в Прованс, madame Ленуар была очень довольна ею. Она нисколько не тяготилась тем, что должна была и одеваться и жить, как наша другая служанка, старушка из соседней деревни. Но она прожила с нами не больше полгода. Потом уехала в Париж. На дороге в Прованс мы пробыли в Париже недели полторы, пока папа купил и устроил домик. Вероятно, в это время Мери успела приобрести в Париже знакомства, которые пригодились ей: она девушка очень умная. Она уехала от нас в Париж потому, что ее пригласили быть конторщицею в каком-то косметическом магазине… madame Ленуар не хотела отпускать ее… потому что она говорила со мною по-русски… и потому что они все любили ее… и я, конечно… Илатонцева опять остановилась. С минуту лодка продолжала плыть вперед. – Через край плеснуло несколько капель. – Повернем назад, – сказала Волгина старику-лодочнику. – Опасности не было бы, Надина, хоть бы мы плыли до Кронштадта и за Кронштадт. Но я скупа. Пальто, которое на мне, не боится не только брызг, и проливного дождя. Но было бы жаль бархатного, которое на вас. Сколько стоит такое в Париже? – Я думаю, рублей пятьдесят, или меньше? – А мне оно обошлось в семьдесят, и то лишь потому, что я дружна с моею модисткою и ее дочери – миленькие немочки – вешаются мне на шею. – Мне смешно и стыдно за себя, – сказала Илатонцева. – Я знала, что нет опасности, и нисколько не боялась. Но мне было надобно большое усилие воли, чтобы не дрожать. Мне тем стыднее за свою трусость, что можно было б отстать от нее, катаясь по морю. – Это не трусость, Надежда Викторовна, – возразил Волгин. – Вы создана для тихой жизни, только. – Вы рассказывали о вашей горничной. – Но я понимаю, что это вовсе не интересно для вас. – Нет, это интересно. Не правда ли, голубочка? — 52 —
|