|
И все зависит только от того, как Ваш обиженный Вами ребенок сумеет профильтровать всю правду и разукрашенную Вами ложь. И сможет ли дифференцировать, как врач, «симптомы нелюбви», которые почувствовал, даже когда еще о них не знал: тотальны они или же ситуативны. Ведь даже нелюбимый Ваш малыш ищет причины оправдать такую нелюбовь. Когда-то удалось мне отыскать в одном из детских домов Казахстана для доктора из Грузии ребенка, которого она хотела бы усыновить. Родителей его лишили прав, и мальчик с малолетства жил забытым, заброшенным, совсем ненужным им, как старое и грязное хламье, жил среди равных, также никому не нужных, даже живым родителям, детей, которых бросили их мамы с папами, об этом не желая вспоминать. Узнав, что его хотят взять в семью в Тбилиси, в которой будет все, что пожелает, и даже любовь новых мамы с папой, мальчишка-первоклассник вдруг исчез. В детдоме тут же подняли тревогу и вызвали милицию с собакой. Нашли его почти замерзшего в вагоне товарного состава, маршрут которого был в город, где когда-то раньше жил он сам. Придя в себя, он, плача, начал умолять всех оставить его в этом детском доме. Он все равно сбежит, он не поедет в этот далекий и таинственный Тбилиси, где его ждут приемные родители, он все равно их не полюбит никогда. Ведь его любят до сих пор родные мама с папой, которые делились с ним, когда все жили вместе, даже водкой, а водка им самим была очень нужна. Но они так его любили, так любили, что соглашались поделиться с ним… А то, что он был ими нелюбим, – обман и ложь. И если даже мама била, то за дело, ведь он их водкой поливал цветы, чтобы его хотя бы поругали и обратили б на него свое внимание. Мольбы ребенка оказали действие, но больше в этом детском доме я не смогла найти ему замену, из сотни находящихся в нем в это время «государственных» детей ни одного не оказалось без какой-либо патологии после серьезных консультаций со специалистами. Так что нужна ребенку или не нужна любовь родителей – судите сами. * * *В дверь кабинета тихо постучали, и медсестра из отделения пожаловалась мне, что новенький, которого я к ним направила сегодня, уже второй час беспричинно плачет и невозможно этот плач унять. Я тут же с ней направилась в палату. Вова, рыдая, стоял у окна, впившись глазами в заоконный сумрак, пытаясь в нем кого-то различить, смотря в отблеск фонарей, чуть освещавших дорогу к главному крыльцу больницы, дорогу, по которой уходили… в то время как никто не приходил. Я посмотрела на часы. Без пяти семь. Время свиданий на исходе, родителей больше уже не впустят. А он стоял и ждал, уставившись в окно, веря – не веря, что она еще придет, успеет… Этот измученный тотальной нелюбовью, как будто бы тяжелою болезнью, опустошенный ею до предела, еще совсем беспомощный малыш, безумно одинокий и продрогший от холода сердец, с ним бывших рядом. Малыш, так жаждущий хотя бы капельку любви… пытающийся вымолить ее у своей мамы. А мне казалось, что я вижу его сердце, большое – маленькое человеческое сердце, размером лишь с ребячий кулачок, трепещущее от испуга перед жизнью, трепет которого когда-то показал на своей лекции великий Януш Корчак, продемонстрировавший сердце малыша, боящегося взрослых, рассматривая его под рентгеном… Трепещущее сердце малыша, оставшегося без любви своих родителей. — 264 —
|