|
Было также неудивительно, что она, в самом деле, никогда не возвращалась на родную землю и не пыталась отыскать там следы бывших друзей и товарищей. Было бы слишком стыдно обнаружить неизбежные смерти и исчезновение стольких товарищей детства и юности. Притворяясь перед самой собой, что бередить старые раны бессмысленно, она, таким образом, избавила себя от необходимости стать лицом к лицу с собственной виной и трусостью. Следовательно, она продолжала страдать в изоляции. Одна из причин, по которой ее контакты с коллегами-британцами всегда были отстраненными и отдаленными, состояла в том, что она боялась, что они будут иметь отношение к ее прошлому. Она предпочитала воображать, что этот слой был стерт начисто, и что она просто не из тех людей, кто создает близкие личные отношения. На деле оказалось, что до войны Лена вела совершенно иную жизнь. У нее было много близких друзей и активная общественная жизнь. Все это изменилось с переездом в Англию. Сначала они с родителями решили занять сдержанную позицию просто из страха, 142 V. Творческие исследования что нацисты смогут, в конце концов, снова поймать их. Позднее привычка держаться как можно дальше от других укоренилась, и Лена никогда не чувствовала, что принадлежит этой новой стране. После войны возвращение обратно в Голландию не обсуждалось по упомянутым причинам, так что Лена продолжила жить в изгнании, на которое сама себя осудила. Это приносило мало удовлетворения, за исключением чувства признательности за то, что она все-таки выжила. Теперь, когда жизнь ее близилась к концу, Лена полагала, что она в основном потрачена зря, и что у нее больше было бы достоинства и уважения, если бы она смело приняла судьбу, что, скорее всего, означало бы депортацию и смерть. И если этого было не достаточно, чтобы она отчаялась, была еще дополнительная трудность в ее чувстве отчуждения от Бога. Лена была довольно религиозным человеком, хотя ее семья, как она помнила, обрядов не придерживалась. С переездом в Англию она оставила в стороне какие бы то ни было внешние признаки религиозной жизни и удовлетворялась очень личными взаимоотношениями с Богом. Но здесь ее тревожила совесть, и Лена не могла обратиться к Богу без непроизвольного стремления представлять его себе нацистом. В конце концов она предпочла думать, что Бога нет, поскольку настоящий Бог не позволил бы нацистам устроить такое опустошение и разруху, без того, чтоб хотя бы простить людей за их страдания. Это объяснение духовной позиции дало Лене возможность увидеть некоторую непоследовательность ее мышления. Ее спросили, как она себе представляет, могли обрести прощение или достоинство те люди, кто сильно страдал во время войны. Она ответила, что это могло бы произойти, если бы они оказались в состоянии встретить смерть и страдание, не дрогнув и зная, что они будут спасены за свою веру в правильность своих убеждений. Тогда Лене было сказано, что очевидно, для нее самой в таком случае надежды не было, поскольку она полностью избежала страданий. Лена тут же поняла, что было не так с этим аргументом, и впервые признала, как много страданий ей пришлось вынести в этом чужестранном изгнании, вдали от всего, что имело для нее значение. — 175 —
|