|
— Там пока ребята в магазине покупают, сейчас выйдут, а то очень тесно! — сказал Егор. — Вам нетрудно немножко обождать? — Чего не обождать? Времени много у меня, торопиться некуда, можно и обождать! — легко согласился вогул, снимая косматую шапку с разгоряченной головы. От мокрых черных волос тут же повалил пар. — Ишь как быстро лыжи бежали, вся голова взопрела! У меня лыжи короткие, у вас — длинные, но мои быстрее бегут! — Нет, наши удобнее! — заспорила упрямая Рая. — Наши лыжи разработаны по науке, на них специальные крепления для ботинок, еще вот импортной мазью намазали их, так что наши быстрее. Ваши вон какие неуклюжие, широкие! — Широкие — чтобы в снег не провалиться, в берлогу к медведю-батюшке! — засмеялся вогул. — Наши лыжи как раз для такого наста сделаны, на таких еще дедушка мой ходил на охоту, всегда добывал много белки, много соболя и куницы. Да и я метко бью дичь. Хотите посмотреть шкурки? — Давайте! Хотим! — обрадовались туристы. Вогул развязал тесемки на кожаном мешке и вывалил на снег настоящее богатство: переливающиеся, прекрасные шкурки чернобурой лисицы, белки и куницы. Шкурки были отменно выделаны, они искрились и лоснились в лучах холодного зимнего солнца, и даже у никогда не видевших такой роскоши ребят возникло ощущение драгоценности меха, его баснословной цены. Пальто с цигейковым воротником уже было предметом роскоши, а лисьи воротники изображались в основном в журнале “Крокодил” на карикатурах, обличающих и бичующих прожигателей жизни и расхитителей социалистической собственности. На белоснежном покрывале чистейшего снега лежали лучшие меха северного Урала, которые поистине были дороже золота. Вогул посмеивался, наблюдал за реакцией туристов, пошевеливал некоторые шкурки, чтобы они ярче играли, переливались на свету. — И куда вы эти меха? — робко спросила Люба, в глубине души страстно мечтая получить вот хоть лисий хвостик для своего зимнего пальто, пошитого три года назад в центральном ателье. Она даже стала считать наличные деньги в уме; кажется, пятьдесят шесть рублей… — Я водки хочу купить, — бесхитростно заявил вогул, вновь запихивая богатство в мешок. — Дам Тонечке шкурки, она мне даст водки две или даже три бутылки. Ох, хорошая водка есть у Тонечки! — Что вы такое говорите! — возмутился Егор Дятлов, который чувствовал себя ответственным за все происходившее. Он — лицо юридическое, облеченное властью, и на его глазах сейчас совершится обмен, достойный испанских конкистадоров и наивных индейцев. — Насколько я знаю, меха надо сдавать государству, а не продавщице; и, кроме того, это очень дорогие шкурки, они стоят куда дороже, чем даже ящик водки, чем, наверное, даже вагон вашего зелья. Ни в коем случае, товарищ, не меняйте эти шкурки на водку, да еще у этой бабы. Это просто какое-то преступление! — 132 —
|