Храм

Петро оглядел оставшихся. — Ты и ты, — указал он пальцем, — в коридор. Слушать и глядеть!.. — Он заметил, что говорит шепотом, и добавил почти нормальным голосом: — Береженого бог бережет.

— Бог сбережет всех нас, если вы спокойно, без резких движений сложите оружие — и выйдете отсюда.

В руке у монашка была граната. Чеку он уже выдернул. Успел снять у кого-то с пояса.

Так и должно быть, подумал Петро. Нормальный процесс. Когда проблемы возникают одна за другой, а ты их решаешь, а их двойники опять тут как тут, а ты их косишь, косишь, косишь, — тебя ничто не застанет врасплох, и ты доберешься до цели, как косарь в сумерках — до края поля. А вот когда все идет гладко, как по маслу, когда само катит, — тогда и жди подляну. Я знал, что будет непросто, и уж как удивлюсь, если окажется, что этот камень-спотыкач — последний...

Петро встретился с монашком взглядом, еле заметно ему усмехнулся (ни малейшей иронии! пусть примет это, как сдержанное восхищение), и медленно-медленно стал поднимать руки.

— Повторяю! Оружие на пол.

Петро медленно обвел взглядом своих людей, кивнул: выполняйте; затем медленно стянул с плеча ремень автомата — и медленно положил автомат на пол, расстегнул кобуру, взял револьвер двумя пальцами — и положил рядом... Он слышал, как разоружаются остальные, но не глядел на них. Он удерживал взглядом взгляд монашка (без малейшего нажима! но держал хорошо; пусть думает, что опасность может исходить только от него, что это их поединок), а сам всем телом слушал Ахмеда. Все заранее известно. Вот Ахмед положил автомат, но не перед собой, а сбоку. Вот положил кольт. Одну гранату, вторую. Все сбоку. У него не будет времени на замах, а так, с полуразворота... Наконец кладет нож. Ну!..

Монашек не видел, как спланировал тяжелый нож, от удара в шею его глаза расширились и посветлели. Упасть он не успел, потому что Петро был уже рядом. Петро стиснул обеими руками руку монашка с гранатой, сбросил его на пол, чтобы не залил кровью картины, и только тогда, зажимая рычаг гранаты, осторожно ее освободил.

— Я знал, что от него толку не будет, — сказал он Илье, — и что-то в этом роде от него ждал. Но чтоб вот так, сразу!.. Шустрый был малец.

Он прошел в угол, где прежде лежал монашек, выбрал достаточно длинный обрезок клейкой ленты и стал тщательно заматывать гранату.

— Теперь ты не найдешь клад...

— Найду. И очень быстро.

— Если ты имеешь в виду Строителя...

— Его.

— Даже если бы он мог говорить...

— У меня заговорит! — засмеялся Петро.

Его лицо как-то странно прыгало перед глазами Ильи, и это мешало думать. А думать было необходимо: какая-то мысль пыталась пробиться к сознанию, но ей что-то мешало. Что мешает? что мешает?.. Илья заставил себя расслабиться — и тогда понял: лицо Петра. Это оно мешало думать. Как сверкающий искрами света кристалл, который гипнотизер раскачивает на ниточке перед глазами клиента, оно завораживало и отнимало все то немногое, что оставалось от него, от Ильи... Отведи глаза, велел он себе, и поглядел на кирпичные стены, на серый цементный пол, на тусклую лампочку в серых кляксах. И сразу та мысль пробилась к нему, и он понял, что все это — последнее, что он видит в своей жизни. Это было так очевидно!.. Из протеста — последний глоток прекрасного! — он перевел взгляд на изображение Андрея Первозванного, на его врубелевские глаза, неторопливо поднял с пола свой револьвер, повернулся к Петру и выстрелил в его ненавистное лицо.