Храм

Он выдал парням по автомату и по гранате, и разделил между ними рожки с патронами. Младшему не понравился затвор его «калаша». Он несколько раз отводил затвор — и отпускал, прислушиваясь к звуку; потом засунул в середину палец и рассматривал черный след на нем. «Кончай этот цирк, — не вытерпел старший. — На привале почистишь. Не сможешь отладить — помогу.» — «А что — я без рук?..»

Может, те двое солдат и в самом деле были дезертирами, подумал Илья, но поскольку рассуждать на эту тему было бессмысленно, он тут же о них забыл, и сам — без напоминания — уже никогда о них не вспоминал.

Без привычки идти по горам было тяжело. На третий день, переваливая через кряж, они прошли мимо заброшенной метеостанции, а потом внизу, в миниатюрной долинке, открылся оазис. Деревья, трава, огородик; приземистый, как черепаха, сложенный из камня дом; а за ним остатки храма, колокольня с провалившейся крышей и с обломанной (сразу видно — отстреленной) с одной стороны поперечиной креста. Очевидно, дороги ветров были выше этой долинки, ветры проносились над, а когда замечали ее — упасть в нее было уже поздно: она уже оказывалась у них за спиной.

Здесь жил дядя обоих парней. Его дед был кем-то в монастыре. Кем именно, дядя уже не помнил. Вряд ли несколько монахов кому-нибудь мешали, но место сочли подходящим для метеостанции — и советская власть монастырь упразднила. Это ловушка, подумал Илья. Если меня надумают искать здесь — и окружат поверху (для этого не понадобится много народу, один взвод управится), отсюда не спастись. Но этого очевидного соображения он не высказал ни своим спутникам, ни их дяде. Со временем оно не исчезло. Поселившись в подсознании Ильи, оно изредка напоминало о себе, но не тревожило. Он плыл по течению, и хотя оно было неторопливым, едва заметным, — прошлое не поспевало за ним.

Опять был покой, опять бесплотные дни крались где-то мимо, и счет им Илья не вел.

Но однажды он словно проснулся. Видимо, последние следы шока исчезли, энергия восстановилась, и он понял, что пора заняться делом — добывать хлеб насущный. Возвращение в прошлую жизнь исключалось: тюрьма ждала его, и терпения ей было не занимать. Бежать на край света? Или в столицу — и затеряться в ней, как песчинка на пляже? Ладно; а дальше что? А дальше маячили все те же вопросы: как жить? и — ради чего жить?.. Самый примитивный вариант — жить, чтобы жить — он готов был принять, но лишь при непременном условии: рядом с Марией. О Марии он не думал — чего попусту себя травить, — но представить себе, что уже никогда... Нет, нет, ведь он уже убедился, что именно эта женщина — его вторая половина. Жить калекой, с разорванной пополам душой... Он не знал, как вернется к ней, но другого варианта не было. «Прекрасным прынцем, на белом кобыле...»