|
И именно тут отличился Стайн. Заручившись согласием Меллори, он укомплектовал часть своих батарей 25-фунтовыми пушками, которые могли стрелять фугасами. Стайн всегда держал их наготове, хотя это было ужасно рискованным делом. Наши артиллеристы находились в чертовски сложном положении: им давалось лишь несколько минут, чтобы выстрелить и смыться. Пушки Роммеля тут же огрызались ответными залпами, а пехота немцев переносила огонь на нашу артиллерию. Поэтому мы, танкисты, держались поблизости, несмотря на опасность. 25-фунтовые пушки Стайна являлись единственным оружием, которое мы имели против «Восемь-восемь» и немецких «паков». Только эти пушки могли подбить T-III и T-IV на расстоянии в тысячу ярдов. Поэтому мы защищали их любой ценой. И это было не тактическим решением, а вопросом жизни и смерти. — Послушайте меня, друзья, — предупредил нас Меллори на совещании в ночном лагере. — Я готов простить вам многое, но одного не потерплю! Не бросайте наших парней на милость врага. Не важно, как горячо вас припекает. К черту военный протокол и высокопарные речи о чести. Я просто не смогу жить, предав боевого товарища. И я никому не позволю проявлять такую трусость. Мы нуждались в подобных назиданиях. Наши отряды оказались в абсурдном положении. Мы, как какие-то гражданские люди, искали смысл и решали проблемы, вместо того чтобы действовать по отработанной методике. Но у нас не было готовых вариантов. Хуже того, нам приходилось обучать новичков за несколько часов перед боем — иногда в ночь перед их первым сражением, — а по сути мы были почти такими же «зелеными», как и они. Свежие «тела» поступали из тыла и превращались в трупы еще до того, как мы узнавали их имена. Стайн воспринимал это спокойно. Остальные молодые офицеры старались следовать его примеру. На тринадцатый день отступления, закончив пораньше вечерние дела, мы со Стайном выкроили несколько минут для разговора. Присев на откидной борт ремонтного грузовика, мы прихлебывали холодный чай с ромом — из той самой фляги, из которой он оживлял меня однажды ночью в Винчестере. Я поинтересовался, продолжал ли он писать стихи. — Нет, черт возьми, и больше никогда не буду. Он указал на танки и людей, которые собрались в ночном лагере. — Такой материал требует прозы. Тут нужны короткие фразы — простые и сильные. Я признался ему, что он снова удивил меня — что в наши студенческие дни в университете он был совершенно другим. — Вовсе нет, — ответил Стайн. — Изменились лишь события. Они вынуждают нас переходить от слов к действиям. И какая тут может быть литература, кроме сочинения рапортов о происшедших событиях? Мы с тобой спустились на страницу ниже. — 45 —
|