|
Много раз Миронов украдкою заглядывал сбоку на ее лицо, продвигаясь к барьеру ложи, будто бы для того, чтобы лучше видеть действие на сцене. Но ни разу не отважился заговорить. * * *Опера кончилась. Волгина стала надевать шляпу и взглянула на Миронова. – Что вы такой хмурый? – Думаете, я все еще сержусь на вас? – Но вы ужасно расстроили меня, мой милый Петруша. У Миронова всегда была охота дурачиться. Тем больше теперь: ему хотелось развлечь Волгину. – Лидия Васильевна, пожалуйста, возьмите его с собою; я уверен, он прилетит провожать вас. Вы добрая, Лидия Васильевна: возьмите его с собою. – Я уже сказала ему, что беру. – Вы возьмите его, а я поеду к вам, поскорее, вперед, подучить Наташу; и Алексея Иваныча, если он уже дома. Наташа будет называть вас Софьею Васильевною, скажет, что ваша сестрица, Лидия Васильевна, уже легла спать… – Хорошо, – рассеянно сказала Волгина, рассеянно простилась с Рязанцевыми и поклонилась подходившему Нивельзину. Миронов убежал. – Я очень любезна к новому знакомому, – сказала она, молча прошедши два или три яруса лестницы. – Но это и лучше, если вы с первого же нашего знакомства будете знать, что иногда вам будет бывать скучно со мною… Впрочем, я не всегда такая. Обыкновенно я веселая. – Я исполнил ваше приказание. – Видела. – Она опять замолчала. Она молча дожидалась, пока подъедет карета; молча села в нее. – О, какая тоска! – проговорила она, когда карета выехала из хаоса экипажей около театра. – Но я не хочу поддаваться ей, хочу быть веселою. Я не люблю тосковать. Говорите что-нибудь смешное, Нивельзин, заставьте меня смеяться… Впрочем, что ж я говорю, чтоб вы шутили, рассказывали смешные глупости? А я думаю, ваши мысли спутаны хуже моих… Конечно, так; потому что вы объясняете мою молчаливость смущением, раздумьем о себе и о вас. Вы должны так думать, потому что должны были заметить, что очень понравились мне; да если б и не заметили сам, я уже говорила вам. Но я думала не о себе или о вас, я думала о моем бедном муже… Ах, какая досада! При вас, едва знакомом, должна утирать слезы! – Какая досада, что в карете не совершенно темно, чтобы вы не могли видеть, как я смешна! – Расплакаться от мысли, что я вдова! Это смешно! В самом деле, это смешно! – Плакать о том, что я вдова! – Она засмеялась. – Будем же говорить что-нибудь веселое, Нивельзин; я хочу забыть свои мысли… Что же вы молчите? – Да, я опять забыла, что у вас не может быть расположения смеяться и смешить… Да я и не могла бы слушать со вниманием, хоть бы вы стали рассказывать самые смешные анекдоты. Лучше будем молчать, пока у меня нет охоты ни говорить, ни слушать. — 77 —
|