|
– Как вы хороша, Марья Дмитриевна, когда вы говорите о ней! – Зачем же вы захотели… – я не договорил, голос у меня перервался от слез. – от слез волнения безумною надеждою, что Мери могла бы принести свое честолюбие в жертву своей любви к Надежде Викторовне: она так искренне и сильно любит эту кроткую, милую девушку… Она могла бы чувствовать, что такая победа над собою милее всего, к чему стремится она… И как прекрасна была бы она тогда!.. – Марья Дмитриевна, Марья Дмитриевна, мне жаль вас!.. – только и мог я говорить, а сам плакал. – Вы опять плачете о том, зачем я не так хороша, как бы надобно по-вашему? – Юноша, это невозможно, так нельзя жить на свете, – сказала она с грустною шутливостью: – Но за то, что вы сам еще такой хороший юноша и такой добрый друг, поцелуйте меня. – Не хочу, Марья Дмитриевна, я не люблю вас. – проговорил я, а сам плакал хуже прежнего. – Мое сердце ноет за вас, ноет, Марья Дмитриевна!.. – Я не так хороша, чтобы можно было поцеловать меня. – правда. – сказала она, засмеявшись: – Поцелуйте же по крайней мере мою руку. – она приложила руку к моим губам, поцеловала меня в лоб и ушла. А я так и остался тут, на нашей любимой скамье, у ручья, плакать. – и сидел в слезах, пока совсем смеркалось. – с полчаса, я думаю, сидел я так… В самом деле, я бываю иногда похож на ребенка. Это было писано с одиннадцати часов вечера. – потому что, вернувшись в свою комнату, я все хандрил и лежал. – и просто лежал, раздумывая. – сел писать в одиннадцать часов, писал до трех. – после того повалился спать, спал как убитый, измучившись своими страданиями за Мери; проснувшись, услышал, что Власовы уже уехали, а Надежда Викторовна ушла гулять; сел и дописал вчерашние свои приключения уже ныне поутру, то есть 8. Кончив, посмотрел на часы, и увидел, к своему удивлению, что уже скоро будет обед. Потому разговор с Надеждою Викторовною отлагается до после обеда. Я сказал без подготовки, чтобы яснее видеть эффект. – и пожалел, что сказал без подготовки, – так силен вышел он. Я оказал ей маленькую услугу: мне кажется, что ей скучно в деревне, – и я вот только что говорил об этом с Виктором Львовичем. – он сказал: «А! тем лучше, если ей скучно. – мне самому надобно быть в Петербурге, – поговорю с нею и поедем». Она побледнела. Даже губы побелели. – Вы испугались, Надежда Викторовна? – Простите мою ошибку. Я не мог не думать, что вам скучно здесь: кроме Власовых, у нас никто не бывает, да и некому бывать, потому что кругом нет порядочных людей, и т. д., - а Виктор Львович говорил не так, что ему необходимо ехать. – может быть, и отложит, если вам и т. д., - но почему же вы и т. д. — 277 —
|