|
– У вас будет отрада. – сказал я, лишь бы сказать что-нибудь, потому что ее ужас перед этою мрачною жизнью тяготел и надо мною: мне не было жаль ее, потому что она сама избрала для себя все эти лишения – но лишения были тяжелы. – и мысль о такой жизни для нее тяготила меня: – У вас будет отрада. – вы забываете… – Свидания с Виктором Львовичем? – Да, они одни будут перерывать эту пустую, мрачную монотонность одиночества. – но они будут визитами в тюрьму. – как ни долги, слишком коротки. – как ни часты, слишком редки, чтобы жизнь в тюремной келье не была жизнью в тюремной келье. – одинокою, пустою, мрачною… – У вас будет другая отрада, я говорил о детях. – У меня не будет детей. – не будет… никогда!.. Я не должна иметь детей… никогда! Нет, его дети не будут иметь жалобы против меня, что я отниму у них что-нибудь… Ни любви его, ни даже части наследства после него… Я не имею права. – они могли бы тогда справедливо чуждаться меня. – я не хочу этого. – они должны любить меня, и пусть они будут мне вместо родных детей!.. – Она зарыдала, вскочила и ушла быстрыми шагами. Я сидел в унынии, горьком почти до злобы: как прекрасна могла бы она быть, если бы захотела! – Как прекрасна была б она, если бы в ней было поменьше честолюбия! Мне было жаль ее до того, что я негодовал на нее: зачем она захотела быть такою, чтобы мне было жаль ее!.. – Владимир Алексеич, вы еще здесь? – раздался ее голос. – я услышал и легкую, твердую поступь ее по песку дорожки за изгибом аллеи: она шла назад. – Еще здесь, Марья Дмитриевна, – Я встал и пошел навстречу. – Я увлеклась и наговорила много лишнего. – и ушла, забывши договорить о том, что надобно. Я сказала, что мне хотелось бы уехать. – и чем скорее, тем лучше для меня. Но вы понимаете, мой отъезд поведет к тому, что и он с детыми скоро поедет за мною в Петербург. Я вовсе не потребовала бы этого. Я убеждена, что и два и три месяца разлуки не были бы страшны мне, а летнего сезона остается только месяц. – тем меньше для меня надобности опасаться. – конечно, я предполагаю, что вы не воспользовались бы моим отсутствием, чтобы действовать против меня. – так? – Вы сказали, что хотите, чтобы очень долго. – вероятно до замужества Надежды Викторовны. – никто в Петербурге не знал о вас. – Да, до замужества Надежды Викторовны. – Когда вы так решили, что ж я могу иметь против вас? Его связь с вами не будет вредить хорошим отношениям Надежды Викторовны к отцу, пока для ее счастья важно, чтобы она оставалась расположена доверять его советам. За него, за Юриньку, и в особенности за Надежду Викторовну, я буду даже рад тому, что он привязан к вам, а не к какой-нибудь другой женщине. Он не может не иметь любовницы. И уже не говоря о женщинах вроде Зинаиды Никаноровны Дедюхиной, даже какая-нибудь танцовщица в Петербурге. – пусть сама по себе и хорошая, добрая женщина, все-таки будет, разумеется, только отвлекать его от детей. А при вас он думает о них больше, нежели без вас. За него и за них я рад вашей связи. – мне жаль только саму вас, Марья Дмитриевна. Ах, зачем вы не такая прекрасная, какою следовало бы вам быть!.. — 275 —
|