|
Ту же методичность и упорство она проявляет и в любой другой деятельности, будь то вечернее чтение сложнейших произведений классической литературы или поиск правды о Боге. Не знаю, ставить ли себе это в заслугу или в вину, но потеря веры для Грир началась с разговоров со мной. Приходя с работы, я рассказывал ей обо всем, что видел и слышал за день, — и она слушала, разделяя со мной мой ужас, гнев и отвращение. Нескончаемый поток моих рассказов пробудил давно дремавшие в ней сомнения и заставил увидеть собственный католический опыт в новом свете. По ее словам, священники на исповеди и во время духовных наставлений многие годы запугивали ее, заставляли чувствовать себя ничтожной и постоянно в чем-то виноватой. И вдруг она узнает, что эти самые священники покрывали преступления своих собратьев-деторастлителей или сами совершали грехи куда более серьезные, чем у нее! Она начала видеть в католических священниках самых обычных людей: только принадлежащих к некоему мужскому клубу, члены которого, как почему-то считается, обладают особой силой — способны превращать хлеб и вино в буквальные Тело и Кровь Христовы — и этим якобы поставлены над всем остальным человечеством. С тех пор вера ее таяла на глазах, и очень скоро Грир перешла к «стадии гнева». Теперь она не понимала, как могут верующие оказывать глубокое почтение священнику, кем бы он ни был, просто потому, что церковь посвятила его в сан! Она злилась на то, что ее отлучили от причастия: в глазах католиков она была прелюбодейкой, поскольку не венчалась в церкви. Горько смеялась над тем, какое внимание уделяют прихожане священническим облачениям и епископским митрам — в сущности, просто маскарадным костюмам, дошедшим до наших дней из Средневековья. Ее возмущало, что католики именуют кардиналов «их преосвященствами», а папу «его святейшеством»: ношение этих ничем не заслуженных титулов, по ее мнению, граничило с идолопоклонством. — Подумать только, мне пришлось дожить до сорока двух лет, чтобы все это понять! — говорила Грир. — Но теперь я свободна. Больше никаких сомнений. Будь я по-прежнему верующим, я бы возразил, что вся ее критика относится к порокам людей и человеческих установлений. Бог здесь ни при чем. Но я сам прошел через эту стадию и знал, что за ней наступает черед более глубоких логических сомнений в религии как таковой. Сам я, однако, все еще оплакивал свою потерянную веру. И завидовал тем, у кого она есть. Мне казалось, им живется проще: они не мучаются сомнениями, у них всегда при себе путеводитель, указывающий дорогу к вечному блаженству. — 153 —
|