|
Между прочим она отметила, что уже сто лет как не может найти время для своих занятий живописью. Этому мешает ее насыщенная личная жизнь, и то, что все время уходит на учебу или на походы в кино. Это, сказала Наоми, было единственным, о чем она жалела. Наоми считала, что должна найти возможность больше времени уделять живописи, как это было раньше. Когда ее спросили, что ей давали эти занятия, выражение ее лица резко изменилось. Неожиданно у нее запершило в горле, она отвела глаза. О своей любви к прекрасному она говорила запинаясь, неуверенно. Когда консультант отметил, что она, оказывается, не хочет об этом говорить, Наоми сказала, что не была уверена, будет ли консультант в состоянии ее понять. В ответ на вопрос консультанта о том, правда ли, что ей непривычно, чтобы ее в этом понимали, в ее глазах появились слезы. В наступившей тишине Наоми беззвучно, но отчаянно рыдала. Казалось, она выплакала все слезы, которые долгое время скрывались за ее внешним спокойствием. Она рыдала 182 VI. Примирение с жизнью почти пятнадцать минут, не в силах найти слова, чтобы выразить свою боль, и консультант не делал никаких попыток вмешаться. Завершилась эта встреча так: Наоми сказала, что все это очевидным образом означает, что она нуждается вовсе не в профессиональной ориентации, как ей казалось, когда она собиралась стать консультантом, а в консультировании, и она попросила приступить к работе как можно скорее. После двух лет, в течении которых Наоми посещала консультации, заметно изменилось ее отношение к ее собственной жизни. Прежде она была настроена скептически. Она отказалась от большей части того, чего хотела. Наоми решила, что ей нужно быстро повзрослеть и оставить детские мечты, или ее съедят заживо. Единственное, за что она втайне крепко держалась, так это за свою тайную веру в собственное превосходство над всем этим сумасшедшим миром вокруг. Это превосходство, как она считала, было обусловлено ее высоким IQ и способностью приспосабливаться к любым обстоятельствам не в ущерб своей духовной свободе. Ей никогда в голову не приходило, что она отдалась в рабство тем самым вещам, которые она презирала, прекратив борьбу за то, что ценила по-настоящему. Она тратила время на занятия в университете, которые вовсе ее не интересовали, пребывая в убеждении, что нашла прекрасный компромисс между двумя сторонами - отцов и детей. Едва ли она понимала, что, хотя родителям и пришлось уступить, раз она отказалась учиться на юридическом, тем не менее, сама она также отказалась от своего выбора. Занятия живописью были для нее гораздо важней, чем она даже сама себе признавалась. Она гордилась тем, что переросла свою ребяческую страсть, свои акварельные рисунки. Она сказала себе, что она слишком взрослая для того, чтобы позволить подростковому увлечению вмешаться и испортить ее карьеру. Ей претила сама идея о том, чтобы заниматься преподаванием, она мечтала о том, чтобы стать художником. Теперь же преподавание языка было для нее наиболее вероятной карьерой. Она начала чувствовать, что в результате своих решений и выбора, который сделала сама, оказалась в ловушке, и угодила в нее по собственной вине. — 226 —
|