|
Вахлаков не спеша поднялся, почистил штаны от налипшего снега, подобрал рассыпавшийся хворост и побрел к костру. В душе его закипала злоба: почему эти идиоты так мало набрали валежника? О том, что он и сам не слишком-то трудился, Вахлаков предпочел забыть, пестуя праведный гнев и негодование. Он сел у костра, жалея себя и ненавидя весь этот глупый поход, несправедливый мир и идиотов, его населяющих… Время текло, а Вахлаков не видел ни прекрасных звезд, ни блистающего снега, ни радостного пламени костра; он прислушивался только к своим мыслям и чувствам, которые были далеки от приятных. Сгорбившись, поблескивая злыми глазами, он сидел, сжимая в руках ружье. Через положенное время Олег рывком поднялся и пошел к палатке, будить Феликса Коротича, спавшего сладким сном уставшего физкультурника. Вахлаков специально наделал как можно больше шума, чтобы разбудить остальных; довольно грубо потряс за плечо Феликса и сунул ему фонарик и ружье: — Давай, иди дежурь! Феликс широко зевнул, быстро поднялся, надел верхние вещи, валенки и, чуть вздрагивая от холода и ночного пробуждения, вышел из палатки в ледяную северную ночь. Вахлаков моментально успокоился и захрапел, словно оказавшись в недосягаемости для той черной силы, что душила и давила его у костра. Сновидения его были тусклы и серы, мучительно вязки, так что во сне он все ворочался и ворочался, однако остальные туристы спали крепко. Феликс Коротич вышел в холодную зимнюю ночь и увидел, что костер почти прогорел. Вахлаков назло сжег весь оставшийся хворост. Феликс поплелся к деревьям, чтобы набрать валежника; он освещал путь фонариком, хотя луна светила довольно ярко. Турист набрал полную охапку хороших сухих веток и сучьев, отнес к угасающему костру, еще несколько раз возвращался к лесу. Работа выгнала из него остатки сна, разогрела кровь, заставила ее быстрее струиться по жилам. Феликс с большим удовольствием кормил пламя, аккуратно подбрасывая веточки, сучья, хвойные лапы, от которых взлетали ввысь сотни веселых искорок. Огонь разгорался все сильнее, все выше, а молодой человек все носил охапки хвороста. Наконец рядом с костровищем образовалась порядочная куча топлива; запаса должно было хватить до утра. Феликс расположился на еловых ветвях, на которых недавно предавался злобным мыслям его предшественник. Рядом он положил ружье. Феликс смотрел на разгоревшееся пламя и незаметно для себя задремал. Он не уснул, а впал в какое-то странное оцепенение, которое сковало все его тело и разум, разлилось по рукам и ногам. Он сидел, вытянув ноги, сложив руки на груди, прикрыв глаза, ни о чем не думая; до его сознания смутно доносился запах гари от потрескивающих в огне сучьев. Запах становился все сильнее и неприятнее, резче, заполняя все вокруг; Феликсу показалось, что рядом с ним, на лапнике, кто-то сидит. Молодой человек приоткрыл тяжелые набрякшие веки и покосился в сторону; ледяной ужас пронзил его душу. Рядом, также вытянув совершенно голые обгорелые ноги, сидела давняя соседка, тетя Валя. На ней был халат, вернее, лохмотья, черные, полуобгоревшие; сгорели почти все волосы на голове. Лицо тоже было сильно попорчено огнем, от носа почти ничего не осталось, сгорели губы и веки, только блестели зубы в свете полной луны, в отблесках костра. Теперь Феликс не мог уже пошевелиться от страха, парализовавшего его. Он попытался только чуть отодвинуться от тети Вали, но она медленно повернула голову и уставилась прямо в лицо Коротича белыми мраморными шариками закатившихся глаз: — 150 —
|