|
— Дурак Тавлалей! Иди себе домой. Неси подарки, радуй жену! Волк ощеривается в ярости, но не смеет броситься на медведя, преградившего ему путь. На груди у косматого батюшки висят бесчисленные амулеты, ленточки и тряпочки, деревянные куколки, в которых скрыта громадная магическая сила, а лапы его мощны и толсты, как мохнатые бревна. Волк крутится на одном месте, поджимает хвост, воет диким голосом, но отступает и исчезает, как марево, в зимнем просторе, словно и не было его. И медведь исчезает вместе с ним. Даже следов не осталось на плотном насте. К Тавлалею вдруг деловито подходит невесть откуда взявшийся шаман Ермамет и говорит: — Вот, не надо тебе покуда идти в нижний мир; поживи еще здесь, порадуйся. А мне давай бутылку, я как раз за ней собирался. Ты мне теперь должен! Трясущимися руками Тавлалей развязал шнурки мешка, вынул бутылку, подаренную добрым студентом; шаман удовлетворенно крякнул, разглядывая на свет любимую жидкость: хороша! В обычном свете северного дня, в знакомом лесу, между сосен и елей, Ермамет не воплощает в себе ничего магического, странного: вогул как вогул, плосколицый, узкоглазый, невысокий, на кривых ногах… А на ногах у него — такие же примитивные широкие лыжи, как у спасенного от волка-оборотня Тавлалея. Ермамет причмокнул губами, сглотнул слюну, выступившую во рту от предвкушения вкуса горького напитка, дарящего сладкие сны. Потрепал Тавлалея по плечу и сказал: — Еще сладкого вина есть у тебя бутылка. Давай сейчас выпьем! Тавлалею жалко стало сладкого портвейна, только он вспомнил, что другого шамана в окрестностях нету на много-много километров. Еще не раз пригодится вогулу шаман Ермамет. И Тавлалей покорно, вздохнув украдкой, достал заветную бутылку портвейна, сладкого винца, что так любят вогульские бабы; любят, да редко пьют такую роскошь, шкурки выгоднее менять на крепкую водку, а не на бабье баловство. Вытащил пробку, понюхал: дивный запах неведомых плодов шибанул в нос, сладкой волной распространился в груди: — Пей, Ермамет, угощайся! Выпили всю бутылку быстро, из горлышка, по очереди, хотя и старались растянуть неземное удовольствие подольше, да терпения не хватило: Ермамет делает громадный глоток, а Тавлалей — еще того больше льет в глотку, так что вскоре с сожалением отбросили опустевший сосуд в сугроб под елку. Стали пьяные — много ли хилым манси надо? Организм у них так устроен, что не принимает спиртное, не впитывает его, как нужно, оттого и пьянеют манси мгновенно, куда быстрее и сильнее, чем русские люди. Оттого и впадают в винную болезнь, в страсть к вину, гибнут сами и близких губят, и даже шаманы — всего лишь люди, у которых такое же смертное тело, хоть и могут они иногда принимать другое обличье и летать в нижний и верхний миры. Растеплились души двух вогулов, растеклись, размазались; зашатались они, ноги стали заплетаться, ступать смешно, как у младенцев. Засмеялись они слюняво, заныли какую-то песню без слов, стали тыкать друг друга руками, хлопать по бокам и по спине. В душе проснулась необыкновенная любовь, радость, какой на земле не доводилось им испытать; мир стал огромным и нестрашным, красивым. Пьяные вогулы потопали, пошаркали в сторону своих домов, нестройно завывая какую-то неведомую песню, и шаман ничем не отличался от пьяного охотника, уже позабывшего ужасное приключение. — 142 —
|