|
— Машины обладают собственным разумом, — сказал он мне, пока я помогал ему, направляя на моторный отсек лунный свет, отраженный от дна походного котла. Грейнджер верил, что грузовики, как и живые существа, могли проявлять свои чувства и эмоции. По его теории, машины в основном относились к женскому полу. — Вот смотри, шкип. Эти девочки отдали нам все, пока мы забирались на плато. Теперь у них не осталось сил, и они, подобно нам, разваливаются на части. Грейнджер сказал, что когда люди бранят грузовик, бьют ногами по его бамперам и колесам, они ранят чувства машины. — Их нужно любить. Тогда они ответят тебе тем же. Сам Грейнджер считался в ПГДД любимчиком женщин. Даже в нашем патруле имелись парни красивее его. Но он по какой-то причине притягивал к себе представительниц слабого пола и не раз обольщал жен и дочерей местной интеллигенции. Только Грейнджер подравнивал бороду во время рейдов. Он обладал большим тщеславием. Но мне редко встречались солдаты, которые с такой охотой брались за любую работу. — Короче, эти сучки падки на любовь. Он ласково погладил бок «Лянчи»: — И я буду любить тебя, моя шлюшка, до тех пор, пока ты не перетащишь нас на другую сторону фронта. Мы цеплялись за остатки ночи не только для того, чтобы уйти от «Макков» и «Мессершмиттов», которые наши «друзья» из 288-й боевой группы, безусловно, вызвали для карательной акции. Нам хотелось оставить как можно больше миль между собой и немецкими бронемашинами и грузовиками с пехотой. А они наверняка уже объезжали плато, чтобы встретить нас на другой стороне (во всяком случае, на их месте мы поступили бы точно так же). К нашему ужасу, преодолев с большим трудом одну-две мили, мы услышали пугающий звук сухого подсоса в моторе Колли. Кончился бензин. Поднимаясь по уступам, мы сожгли запас горючего, рассчитанный на сорок миль. Я собрал людей на перекур. — Ладно, парни. У кого что есть? В пустыне каждая машина накапливает и хранит свой секретный запас горючего. Мы с Панчем имели полную немецкую канистру, припрятанную за запасным колесом. Колли наскреб по сусекам другую, а Олифант, покопавшись, нашел еще пару литров бензина. Этих запасов хватало еще на десять миль. Мы объединили наши резервы и двинулись дальше. У меня развился комплекс ощущений, во многом схожий с теми чувствами, которые Грейнджер питал к грузовикам. Я без слов мог чувствовать состояние каждого члена патруля. Я улавливал моменты, когда люди находились в точке излома — индивидуально или коллективно. Неужели у меня наконец появилось командирское чутье? Я чувствовал периоды, когда время работало на нас или против нас. Я ощущал содействие или сопротивление ландшафта. Мне было примерно известно, как долго машины смогут везти нас, прежде чем встанут окончательно. Я научился оценивать пределы человеческих ресурсов и чувствовать резерв за этой гранью. Такой дар стал новым открытием для меня. Я никогда не имел его прежде. С каким-то странным удовольствием я понимал, что могу телесно чувствовать ход нашей миссии, кампании и даже всей войны. Пока наш патруль продирался через заросли кустов на плато, я, несмотря на реальную и сиюминутную опасность, улавливал движения абстрактного и общего противника. Сам Роммель и весь его Африканский корпус отступали под натиском Монтгомери. И если бы мы сейчас попали в плен или растратили свои жизни впустую, это выставило бы наш патруль Т3 в дурном свете. — 158 —
|