|
Приставка пере- может обозначать не только «движение через что-то» (переход), но и «повторное действие» (переделать). Так что слово переходить может быть понято и как «пересекать улицу», и как «сделать иной, повторный ход» (в шахматах). Паль-чик— это «маленький палец», но лет-чик— вовсе не «маленький лет». Так что и суффикс -чик неоднозначен. Ну а когда морфологическая форма подсказывает лишь грамматический класс и некоторые грамматические признаки слова (как в глокой куздре), то конкретное значение, конечно, уж и совсем не угадать. Морфологическая мотивировка может стать настолько общей и слабой, что в некоторых случаях значение слова даже начинает 135 своевольничать, вырываться из-под власти морфологической значимости и не только не считается с нею, но и противоречит ей. В результате в языке обнаруживаются весьма курьезные случаи. Например, оказывается, что такие «мужественные» слова, как мужчина, воевода, старшина, юноша, имеют... женское морфологическое оформление. Правда, мотивировочная тенденция противится такому своеволию. Поэтому таких слов немного, да и тем, которые есть, живется в языке не слишком вольготно: слово мужчина еще держится, а вот воевода уже ушло в пассивный запас, старшина — в профессиональную лексику. Особенно не повезло слову юноша. Мало того, что «женственное» звучание мешает его жизни, так еще и грамматическое значение у него «женское». Вот и погибает слово на наших глазах из-за двойного — фонетического и морфологического — несоответствия его формы содержанию. Слабость морфологической мотивированности проявляется еще и в том, что морфологическая родословная довольно быстро забывается и только специальный этимологический анализ помогает нам узнать, что первоначально ошеломить—это «ударить по шлему (шелому)», что сосед — это «рядом сидящий», а предмет — «брошенный перед». Слово может утратить мотивировку и по другим причинам. Например, один из крупных и сильных хищников назывался когда-то примерно как рыктос. Почувствовали фонетическую мотивировку? Рыкающий, рычащий зверь! Хищник этот был опасен; встреча с ним была страшной. И чтобы не привлекать к себе его внимания, люди старались не произносить его имени. А вместо него придумали имя покрасивее, чтобы угодить страшному зверю. Поэтому назвали его иносказательно, описательно — медоед. Это его новое имя было мотивированным уже морфологически. Со временем звучание слова изменилось, оно стало произноситься как медведь. Морфологическая мотивировка погасла, а содержательность новой фонетической формы не только не соответствовала прежнему значению, но и противоречила ему, так как звучит это слово «нежно», «красиво», «безопасно». Но не кажется ли вам, что теперь слово вновь становится фонетически мотивированным благодаря изменению его признакового значения? Медведя мы теперь чаще всего встречаем отнюдь не на охоте, не на лесной тропе. И для огромного большинства из нас он теперь уже не грозный хищник, а игрушечный плюшевый мишка, добродушный сказочный персонаж, забавный зоопарковский зверь или цирковой артист. Так что его «хорошее», «безопасное» звучание уже не противоречит его новому признаковому значению. На этот сдвиг сейчас уже реагирует и морфологическая мотивировка, поддерживая новое признаковое значение: во всех «безопасных» ситуациях мы чаще всего заменяем слово медведь словом мишка, придавая ему дополнительный «уменьшительно-ласкательный» оттенок. — 125 —
|