Том 2. Пролог. Мастерица варить кашу

Взглянуть бы на Лидию Васильевну, – но, разумеется, незачем и смотреть: она, конечно, заметила и поняла, если даже и он заметил и понял. Как ему было поступить? – Он был неловок до смешного, но он сделал, как достало у него уменья, и надобно сказать, что нельзя было ожидать от него обыкновенной находчивости даже и такого оборота.

– Ну-с, вот каков я молодец, – похвалил он себя, кончив анекдот, который рассказывал во время этого раздумья. – Ловкий человек? Вы думаете, вероятно, и нельзя увидеть такого другого? Но вот приедет Левицкий, будете видеть двух таких. – Помнишь, голубочка, его наружность, или забыла?

– Помню, – сухо отвечала жена.

– Но если бы ты знала, какой он неловкий! – Даже мне смешно, уверяю. Поверь, не лучше меня.

– Бери еще пирожного, ты любишь это пирожное, – сказала жена.

– Хорошо, голубочка, – сказал Волгин, взял столько и стал есть с таким усердием, которое сделало бы честь очень хорошему обжоре.

– Я встречался с Илатонцевым, когда бывал в обществе, – сказал Нивельзин. – Это один из немногих людей аристократического круга, которых я искренне уважаю, и я очень рад случаю, который, быть может, сблизит нас. – Нивельзин был опять весел и сделался разговорчив.

Наташа принесла самовар. – Наливши мужу и Нивельзину по второму стакану, Волгина встала.

– Если будете пить еще, то наливайте сами. – До свиданья, Нивельзин.

– Голубочка, сыграй что-нибудь, – сказал муж. – Ты устала, должно быть; но для меня, сыграй что-нибудь, – пожалуйста, голубочка.

– Нет, я не чувствую усталости; но я не расположена играть. – Она пошла.

– Для меня, голубочка, – пожалуйста. Часто ли я слушаю, когда ты играешь? – Пожалуйста. – Ты сама говоришь, что у меня слишком мало развлечений, – так не откажи в развлечении, когда мне хочется развлечься.

Она пошла в зал и села за рояль. Сначала оставалась холодна, потом увлеклась. Она не могла быть виртуозкою, потому что не имела хороших учителей, да и мало училась. Притом почти три года в Петербурге она не имела рояля, – он был куплен еще не очень давно. Но она играла недурно и любила музыку.

Когда она стала играть какой-то романс, Нивельзин попросил у нее позволения петь. – «Пойте», сухо отвечала она. Но он пел хорошо, и она стала слушать его с удовольствием.

Мало-помалу она сделалась разговорчива, и Волгин рассудил, что может уйти.

– Будьте снисходительна ко мне, – сказал Нивельзин; – Мое сумасшествие проходит, но оно еще не совсем прошло. Не сердитесь на больного.