|
Я пыталась как можно доступнее, деликатнее объяснить это все маме Вовы, подчеркивая без конца, чтоб ее не обидеть, что ее неприятие сына – это только лишь мое предположение, в чем причина «болезни» ее малыша. Рассказала, как надо вести себя с ним, чтобы кашель не повторился. Объяснила все ей, рассказала… и тут же пожалела о своей откровенности, услышав ее совершенно неожиданный для меня вывод, что Вова ее – симулянт. Симулянт – пятилетний невинный ребенок?! Надо же, как он сильно ее раздражал! О какой любви вообще могла идти речь? Мне пришлось заступиться за мальчика и продолжить с ней снова беседу. И она наконец мне призналась, что беременность Вовой случайная, что он ей помешал поступить в институт, что отец его бросил ее после родов, бросил из-за него – сын орал словно резаный, не давал ему спать, раздражая все время. А теперь раздражает он отчима, ее нового мужа, как когда-то отца. Что ей делать, как быть, если сын – симулянт? Имитирует сам даже кашель. Если отчиму станет известно об этом, Вове несдобровать, ему не позавидуешь. Правда, нечего его жалеть. Ремень вылечит лучше лекарства, ведь лечил уже сына не раз. И я снова и снова начинала объяснять маме Вовы то, что сын перед ней не виновен. Виновата ее нелюбовь. А он жаждет немного любви и внимания, понимая прекрасно все это. Кашель – просто уловка, крючок для наживы, а наживой должна быть хотя бы забота о ребенке во время болезни, потому что забота – это отблеск любви. Ради этого отблеска он и «болеет», подсознательно вызвав подобный недуг, ожидая, что мама его пожалеет, пожалеет и, может быть, даже поймет, как ему не хватает ее теплоты. И когда он почувствует, что поняла, перестанет тотчас же болеть. Вова не симулянт. Вова жаждет любви, ощущая себя нелюбимым. В ее силах ему наконец подарить это счастье волшебного чувства. Для него оно словно живая вода… Но в ответ мама Вовы упорно молчала, удивленно смотря на меня, очевидно пытаясь понять, почему я так пылко и рьяно защищаю ребенка, защищаю ее же ребенка перед нею самой. А потом откровенно сказала: «Не смогу подарить. Не люблю. И не буду любить никогда. Он же копия своего папы. А отца его я ненавижу. Он испортил мне жизнь. Понимаете… жизнь…» Вова снова, ссутулившись, съежился в кресле, узнав, что ему завтра уже в детский сад и анализы брать пока больше не будут. А потом зарыдал вдруг навзрыд и закашлял… умоляюще глядя на мать… Но она… приказала ему: «Прекрати, прекрати выжимать из себя эти звуки, не надейся, что я пожалею тебя». И тогда он весь сник и обмяк, превратившись в аморфную массу, вздрагивая еще то ли от толчков кашля, то ли от не совсем укрощенного плача. — 252 —
|