|
Моя знай делит, толкует, В песнях природы моя тоска вздыхает, В её шуме сердце своё слышу. А бывает время — в забвенье полное впадаю… И весь в него погружаюсь… И дыханьем, лучом, звуком, струей, песней становлюсь, И дышу бытием Вселенной[552]. Символы глубоких и лишенных ясных очертаний чувств поэт находит в природе. Вот как обращается он к женщине, которая вносит «новую силу, здоровье, радость, благодать» в его душу, вдыхает в него любовь и примирение с миром: Ты в душу мою влила голубой цвет небесный, Сияние зари майской, Приветливый шум леса молодого И дыханье полей, и песни соловьиные[553]. Поэт переносит на природу свои настроения, томления и страсти, мечтает о слиянии с природой. Вот как пишет об этом Лермонтов: Для чего я не родился Этой синею волной? — Как бы шумно я катился Под серебряной луной, О! как страстно я лобзал бы Золотистый мой песок, Как надменно презирал бы Недоверчивый челнок; Все, чем так гордятся люди, Мой набег бы разрушал; И к моей студеной груди Я б страдальцев прижимал; Не страшился б муки ада, Раем не был бы прельщен; Беспокойство и прохлада Были б вечный мой закон: Не искал бы я забвенья В дальнем северном краю; Был бы волен от рожденья Жить и кончить жизнь мою! — [554]. Это автопортрет Лермонтова, здесь он весь с его глубокой аффектацией любви и ненависти, гордости и смирения, жаждой подвигов и покоя. Для него волна — самое яркое выражение собственного беспокойства и желанной свободы, и отождествление с нею является иллюзорным выходом из мучительных противоречий. Таковы же и чувства Байрона в «Чайльд-Гарольде»: Я не в себе живу; я лишь частица Того, что вкруг: меня вершины гор Волнуют, а столицая столица — Мне пытка[555]. Отсюда и вопрос: Иль горы, волны, небеса — не часть Моей души, как я — их часть? Влеченье К ним — в чистую не перешло ли страсть В моей груди. Не прав ли я, презренье Даря всему, что не они?[556] Или утверждение: Где встали горы, там его друзья: Где океан клубится, там он дома: Где небо сине, жгучий зной струя, Там страсть бродить была ему знакома. Лес, грот, пустыня, хоры волн и грома — Ему сродни, и дружный их язык Ему ясней, чем речь любого тома Английского, и он читать привык В игре луча и вод — Природу, книгу книг[557]. Стихийной страсти Байрона противостоит наивная задушевность Шелли в его «Оде западному ветру»: Будь я листом, ты шелестел бы мной. — 170 —
|