|
На вихрекрылой колеснице, Когда же уносит дар свой щедрый, с последним взором назад обратясь, Он щедро расточает — райский дар — искрящийся звездопад. Молитесь неустанно, сыны сиротские, в неведомой темнице: «О царь, мы боимся! Когда появляешься, перед твоим светлым взором Недвижимы стоим, цветами украшенные, как скелеты безмолвные! О царь, мы боимся! Когда улетишь, мстительные и алчные Восстают тени многочисленные и за нами и перед нами по низкому горизонту. Боимся, останься! Боимся, склони факел, вознесенный!»… Молитесь царю, Когда небесные врата он открывает, И перед сном уединенным, когда их закрывает [535]. В этом стихотворении, символическом по замыслу, есть элементы философии и личной исповеди. Вместо прежней идиллической драмы, где взор поэта не проникает дальше единичного, здесь появляются большие мифологические картины, имеющие в своей основе очень серьёзное настроение. Чем реальнее настроение и чем глубже переживания, на которых оно покоится, тем более странными кажутся обычному взгляду образы, им порожденные. Эти образы в своей основе восходят к повседневным восприятиям и возникают из представлений, доступных каждому; но к данному извне для глаза добавляется нечто совершенно субъективное, и смена света и мрака превращается в глубокую космическую драму. День становится царём и владыкой мира; он очеловечен, но сохраняет свои естественные черты, постоянно возвращает нас к нашему впечатлению действительности, и как раз в этом переходе одного образа в другой, в этом слиянии двух представлений из различных областей — особая прелесть образов. День появляется над черным безмолвием, выкупанный в росе, среди глухой мглы, весь озаренный светом, серебристый и златокудрый, ликует, оглядываясь, смеющийся и счастливый, и несется на вихрекрылой колеснице с горящим факелом в руке. Каков этот день? Он образ светлого в душе, вера в жизнь, спокойная совесть, которые должны победить ночь душевного кошмара, сомнения в смысле вещей, устранить опасные тени, подстерегающие испуганные человеческие скелеты, недвижимые и безмолвные. «Молитесь неустанно, сыны сиротские, в неведомой темнице!» — вот призыв поэта, чьё воображение рисует в мистико-натуралистических картинах судьбу рода человеческого. Этот пример современного мифа ничего общего не имеет с теми искусственными метафорами и олицетворениями, в основе которых языковой эксперимент или подражание древней мифологии. Для настоящего поэта характерен взгляд на природу сквозь призму своего воображения и одухотворение одновременно с восприятием, тогда как тот, кто опирается на заложенное в языке или на поэтические мифы предшествующих эпох, ничего не видит или видит так, как это присуще всем прозаическим умам[536]. Один исходит из своих впечатлений и создаёт новые образы, другой использует готовые образы и повторяет чужие видения, не чувствуя их непосредственно. Против писателей, беззастенчиво эксплуатирующих мифологию, восставал ещё Гёльдерлин: — 166 —
|