|
Стихом размеренным и словом ледяным Не передашь ты их значения. Закрадется ль печаль в тайник души твоей, Зайдет ли страсть с грозой и вьюгой, Не выходи тогда на шумный пир людей С своею бешеной подругой: Не унижай себя. Стыдися торговать То гневом, то тоской послушной, И гной душевных ран надменно выставлять На диво черни простодушной. Какое дело нам, страдал ты или нет? На что нам знать твои волненья… [468] Иначе чувствовал и желал поэт в молодые годы, когда его ещё мучила эта мысль о невозможности найти адекватное выражение мечтам. Холодной буквой трудно объяснить Боренье дум . Нет звуков у людей Довольно сильных, чтоб изобразить Желание блаженства. Пыл страстей Возвышенных я чувствую: но слов Не нахожу , и в этот миг готов Пожертвовать собой, чтоб как-нибудь Хоть тень их перелить в другую грудь [469]. До Лермонтова Пушкин не однажды поддавался опасному самовнушению, считая бессмысленной всякую исповедь перед толпой [470], перед толпой — врагом всякой творческой индивидуальности и бесчувственной к стонам в художественной речи. Подите прочь — какое дело Поэту мирному до вас! В разврате каменейте смело: Не оживит вас лиры глас! [471] Пушкин был поставлен в общественные условия, которые мрачно настраивали его. Видя пропасть между своим искусством и прозаическими заботами дня, он не мог чувствовать поддержки хотя бы более тесного круга, чтобы сказать вместе с Гюго, когда некоторые жаловались, что поэты постоянно говорят о своём «я»: «Разве когда я говорю о себе, я не говорю о вас? Как можно не понимать этого?» «Моя жизнь является вашей, ваша жизнь — моей, вы живете тем, чем и я, судьба наша общая»[472]. Жрец чистого искусства Тютчев, современник Пушкина, разделяет пессимизм по поводу невозможности высказать в словах, в отмеренных словах, сокровенный мир поэта и понимает бесцельность приобщения широкой публики к тревогам избранника: Молчи, скрывайся и таи И чувства и мечты свои… Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя? Поймет ли он, чем ты живёшь? Мысль изреченная есть ложь…[473] Так и Теофиль Готье, поклонник вечной красоты, воплощенный в мраморе или в слове, чуждый сентиментальному или социальному романтизму, ищет меланхолическое утешение в совете поэту: Не удивляйся, о поэт, если толпа Не сможет подняться до вершины твоего творчества… И не спускайся вниз с вершин…[474] Грильпарцер выражает ту же самую мысль, но ещё более лаконично: — 142 —
|