|
Этим наблюдениям и свидетельствам можно было бы противопоставить мнения некоторых поэтов, которые чувствуют бессилие слова и не находят в творчестве полного успокоения [463]. Так поэт-философ Сюлли Прюдом вздыхает с покорностью: Когда на суд людской молвы Свои стихи я оставляю, Думой я их не признаю И лучшее в себе скрываю [464]. Ритмичное и мелодичное слово бьется вокруг сокровенных видений или идей, не будучи в состоянии полностью их схватить, они бегут от художника, оставляя после себя только «хрупкую маску». Так и Гейбель мечтал включить «в одно единственное слово, как в золотой сосуд», все сокровище своей души, «своё глубочайшее я». Но Напрасно! Нет такого всеобъемлющего слова, Чтобы выразить глубинные душевные порывы[465]. Лермонтову известно то же самое бессилие: Все лучше перед кем-нибудь Словами облегчить мне грудь… А душу ль можно рассказать ? [466] Так и Вазов хотел бы передать в словах, песнях «терзания, язвы глубокие, жажду неутоленную, сомнения жестокие и мучения неподдельные», чтобы его сердце отдохнуло. Это ему не удаётся. Напрасно . Песни не способны Передать придавленное бурей… Чтоб облегчить в моей груди страдания[467]. Но ясно, что поэт в данном случае стремится создать картину страстей и впечатлений, часто не совсем ясных, которую трудно было бы вместить в узкие рамки стихотворения; или же ждет от слова какого-то странного волшебства, какого-то очарования, воздействия на чужой и свой дух, которого можно достигнуть только в весьма условном смысле; или же, например, как у Сюлли Прюдома, из-за бесконечного стремления к совершенству формы, чеканности и точности стиха, к той совершенной красоте (la beaut? parfaite), которая является идеалом парнасцев, приходит чувство неудовлетворенности борьбой со словом, чувство несоответствия между непосредственным внутренним видением и условностью или надуманностью внешнего выражения, рождается пессимистическое сознание того, что творчество не является освобождением, что оно не даёт полного выхода скрытым страданиям. К сознанию бессилия слова вместить все богатство внутренней жизни и таким образом освободить душу от невыносимого груза мучительных настроений присоединяется иногда нежелание вообще доверить слову самую сокровенную мысль, делать исповедь достоянием широкого общества. Зачем такой напрасный труд, это художественное воплощение грез и страданий, когда некому его оценить, когда публика остаётся равнодушной к ним? Лермонтов советует поэту набросить покрывало забвения на свои прекрасные иллюзии: — 141 —
|