Детский психоанализ

Символизм, таким образом, является не только первопричиной любой фантазии или сублимации, но и основой для выстраивания отношения субъекта с внешним миром и реальностью в целом. Я уже отмечала, что садизм в кульминационной точке развития и эпистемофилические тенденции зарождаются в то самое время, когда объектом является материнское тело и его воображаемое содержимое, а садистические фантазии на тему внутренности материнского тела представляют первичные и основополагающие отношения с окружающим миром и реальностью. В той мере, в какой субъекту удастся успешно преодолеть эту фазу, он и будет способен в будущем принять окружающий мир таким, какой он есть, и выстроить его соответствующий реальности образ. Итак, мы видим, что изначально реальность воспринимается ребенком полностью вымышленной, в ней он окружен объектами, вызывающими тревогу, с этой точки зрения, экскременты, органы, предметы, объекты одушевленные и неодушевленные представляются ему взаимозаменяемыми эквивалентами. С развитием Эго постепенно возникают и прогрессируют отношения с подлинной реальностью, все больше отдаляясь от реальности вымышленной. Развитие Эго и отношение к реальности в значительной мере будет зависеть от того, насколько Эго на самом раннем этапе сможет выносить давление первых ситуаций тревоги. Для этого, помимо прочего, требуется, как обычно, оптимальное сочетание целого ряда различных факторов. Необходимо, чтобы тревога была достаточно сильна, чтобы стать базой, подпитывающей обильное образование символов и фантазий, а Эго должно выдерживать ее воздействие, чтобы перерабатывать удовлетворительным образом, тогда эта основополагающая фаза будет иметь благоприятный исход, а Эго сможет нормально развиваться.

К таким выводам я пришла на основе моего аналитического опыта в целом, но в одном случае они получили просто поразительное подтверждение. В этом случае наблюдалась исключительно сильная блокировка развития Эго.[34]

Ситуация, о которой идет речь и которую я собираюсь описать довольно подробно, представляет собой случай четырехлетнего мальчика, который по бедности словарного запаса и интеллектуальным достижениям находился приблизительно на уровне младенца от пятнадцати до восемнадцати месяцев. Адаптация к реальности и эмоциональные отношения с близкими у него практически отсутствовали. Этот ребенок, его звали Дик, был почти лишен эмоций и оставался равнодушен как к присутствию, так и к отсутствию матери или няни. С самого нежного возраста он крайне редко демонстрировал признаки тревоги, да и в эти немногочисленные моменты она проявлялась ненормально слабо. За исключением одного единственного интереса, к которому я вернусь чуть позже, он ничем не интересовался, совсем не играл и не вступал ни в какие контакты с окружающими. Большую часть времени он был занят тем, что издавал бессмысленные звуки и шумы, которые воспроизводил беспрестанно. Когда он пытался говорить, то свой и так обедненный словарный запас применял в основном неверно. Дик не просто был неспособен объясниться ‑ у него вообще не было такого желания. Мало того, мать иногда замечала в нем явные признаки враждебности, это выражалось в том, что зачастую он делал прямо противоположное тому, что от него ожидалось. Если она пыталась добиться, чтобы Дик, например, повторил за ней некоторые слова, иногда он произносил их, но чаще всего полностью искажал, хотя ин ой раз вполне мог выговорить эти же слова совершенно правильно. Нередко бывало так, что он повторял слова правильно, но продолжал механически твердить их снова и снова, как заведенный, и не прекращал, пока не доставал и не приводил всех вокруг в крайнюю степень раздражения. Как в первом варианте, так и во втором, его поведение существенно отличалось от поведения невротизированного ребенка. Демонстрирует ли ребенок‑невротик свою оппозицию в форме бунта или починяется (даже если при том проявляется его излишняя тревожность), все же он делает это с определенной долей понимания и соотносит его, пусть и в малой степени, с тем человеком или объектом, с которым взаимодействует. Но в сопротивлении или послушании Дика эмоции и понимание отсутствовали напрочь. Даже причиняя себе вред, он демонстрировал почти полную нечувствительность к боли и не испытывал ни малейшей потребности, столь распространенной у малышей, чтобы его пожалели и приласкали. Особенно бросалась в глаза его физическая неуклюжесть. Он был не в состоянии воспользоваться ножом или ножницами, но, нужно заметить, совершенно нормально управлялся с ложкой во время еды.