|
показ: и кедры, и воды, и кручи, и скалы... Ка-ак рухнут! Берегись, Атлант, своей мощи". Склонив голову под тяжестью неба, чуть покачивается Гора-Человек и грезит в дреме. Что теперь осталось ему, титану? Думы и сны. И грезит Атлант, Гора-Человек, и думает думы. Погружает он думы на дно морское. Возносит их до звезд. И понял Атлант, что думу можно любить и что с думой никто не одинок. И, полюбив думу, полюбил он и звезды, и глубь морей. И чем глубже понимал, тем глубже любил. Так постиг Атлант, что дума есть тоже жизнь, и такая большая, как он сам -- Гора-Человек. Но нужны для дум голоса живой жизни. В мертвой жизни думы мертвеют. Станут, как камни, тяжелыми. И сам Атлант-Небодержатель окаменеет. И, озирая мертвый мир, грезил тогда Атлант о былой жизни. Снилась ему в сумраке дней далекая Аркадия, снилась река Ладон и ее юный титан -- тоже Ладон, сын древнего морского титана Форкия. Бывало, в веселое половодье, когда высоко вздымалась река и юный Ладон, выйдя по колено из вод, садился рядом с Атлантом, прислонясь спиной к склону Чудо-горы, и обнимал широко распахнутыми руками дубы и буки-великаны,-- как смеялись тогда оба титана. Атлант и Ладон, под небом Счастливой Аркадии! Говорил Атлант Ладону: "Ты многоводен, Форкид, и, как тартар, глубок. Моешь в тартаре ноги". И отвечал Ладон Атланту: "Так, Япетид: я, Ладон, глубок, как тартар. Мою в тартаре ноги". И смеялись оба титана над шуткой. Разве может быть тартар под Счастливой Аркадией! А в звездные ночи думал Атлант над черными водами океана о своих дочерях, о звездных девушках -- веселых Плеядах. Любовался, бывало, ими Атлант, как они девичьей гурьбой носились по горным тропам, по краю. ущелий, вперегонки с золоторогой подругой -- ланью Артемиды, как перескакивали через пропасти, с вершины на вершину, со звонким — 23 —
|