|
— Не знаю, месье, — сказал отставной сержант, вставая, — но для бедных людей есть свои заведения. Наше же имеет репутацию, отрицающую бедность и благотворительность. Входящий к нам не может быть обременен этими двумя пороками… — Думаю, — нашелся Климов, — что господин Жульен внесет эти деньги за меня, поскольку он меня пригласил… — Это невозможно, — снова вздохнул портье, — даже если бы месье Жульен захотел это сделать, мы не могли бы принять его взнос, ведь он является нашим клиентом. Правила очень строгие и введены не сегодня, поверьте мне. — Значит, — несколько растерянно сказал генерал, — если я не заплачу пятьдесят долларов, меня вообще сюда не пустят? — Боюсь, что это именно так, — сделал печальное лицо портье. — По-видимому, вы первый раз имеете честь посещать наше заведение. В противном случае я бы не стал так терпеливо разъяснять наши правила. — Кредитная карточка подойдет? — потерял терпение Климов, залезая в карман пиджака. — Только наличные, — гораздо эмоциональнее пояснил портье, — поскольку… Климов бросил на стойку пятидесятидолларовую купюру: — Задавитесь, — сказал он по-русски. — Простите? — не понял портье. — Я говорю, — перешел на английский Климов, — что у вас порядки, как в хорошем аристократическом клубе. — Мы и есть клуб, — согласился портье, — с той лишь разницей, что не берем вступительных взносов. У нас только разовые. Климов решил, что с него хватит и поднялся на второй этаж. На площадке висел устав, написанный большими красными буквами на французском и английском языках, предупреждающий о том, что самоубийство — одно из наиболее тяжких смертных грехов, не подлежащих отпущению. Устав клуба, о котором говорил портье, запрещал запирать двери номеров, в чем Климов убедился, обнаружив открытой дверь номера 207. Он вошел внутрь. Пол номера был покрыт цветным линолеумом, мокрые следы босых ног вели, видимо, из ванны. За столом, стоящим посреди комнаты, на фоне забранного решеткой окна сидел человек в махровом халате цвета маренго, опершись подбородком на ладонь левой руки. В правой он держал бутылку, на этикетке которой был изображен адмирал Курбе с такой же бутылкой в левой руке и абордажным тесаком — в правой. Рядом стояла тарелка с цветной капустой, посыпанной какой-то коричневой мерзостью. На стене висел такой же плакат, как и на лестничной площадке, предупреждающий о смертном грехе самоубийства. — 180 —
|