|
Кабинет начальника первого отдела был небольшим и без претензий на роскошь. Он весь оказался заставлен сейфами и несгораемыми шкафами, как будто находился не в педиатрическом институте, а в разведывательном отделе генерального штаба. В небольшом проеме между забранным толстой решеткой окном и огромных размеров сейфом притулился стол, украшенный настольной лампой казенного образца и парой черных телефонных аппаратов. В другом крошечном проеме между пугающей сталью несгораемых шкафов был втиснут столик с пишущей машинкой секретного делопроизводства. — Вы по поводу воровства халатов? — спросил начальник первого отдела, представившийся Иваном Никифоровичем. — Нет-нет, — Куманин даже поднял руку, поскольку Иван Никифорович уже готовился открыть толстенную папку, где, видимо, содержались материалы проведенного им предварительного расследования по факту воровства белых халатов. — Нет-нет, — снова повторил Куманин, усаживаясь на жесткий табурет, на котором вызванные в первый отдел сотрудники института должны были осознавать свое ничтожество, глядя в очи Ивана Никифоровича. — Меня интересует один из ваших сотрудников, — продолжал Куманин, — доцент Феофил Пименович… — А! — оживился Иван Никифорович. — Он, выходит, и по вашей линии проходит. — Он еще что-нибудь натворил? — в свою очередь поинтересовался Куманин. — По чьей линии? — Товарищи приходили, интересовались, — уклончиво ответил знавший свое дело начальник первого отдела. «Товарищи, наверняка, были из комитета, о чем какому-то милицейскому майору знать было необязательно». — Допросить его надо, засветился в одном деле, — столь же уклончиво сообщил Куманин. — Мне бы установочные данные на него хотелось получить. И поскольку он у вас работал… — Уволили мы его, — не без гордости сообщил Иван Никифорович. — С полным несоответствием занимаемой должности. Мы молодежь воспитываем, а тут выясняется, что преподаватель стоит на учете в психдиспансере и несет, понимаете ли, неизвестно чего на занятиях. У нас тут преимущественно женский контингент, сами понимаете… — Давно уволили-то его? — спросил Куманин. — Считай, с полгода. Хотели по статье, но сейчас времена — сами знаете какие. Дали уйти по собственному желанию, — с горечью признался Иван Никифорович. — Он по образованию — детский психиатр. Сразу после института защитил диссертацию. Говорили, не без способностей. Но тут начали мы получать сигналы, что он на своих лекциях что-то несет о Боге, о Божественной сущности сознания, и прочую буржуазную чепуху. Я, знаете ли, товарищ майор, сорок календарных лет в органах прослужил и эту публику знаю — тут же дал команду проверить, не псих ли. И что вы думаете? Состоит, как миленький. Копнули — оказалось, еще на старом месте работы его разоблачили и направили на принудительное лечение с помощью органов. Там он тоже какую-то околесицу нес. Вроде, отрицание Бога тормозит развитие науки и искажает само понятие «психиатрия». Было это, аккурат, в 79-м. Выпустили его из психушки, он — к нам, штампов-то в паспорте не ставят, о прошлом скрыл. Я, как узнал, сразу в органы сообщил: мол приезжайте, забирайте тепленького. Получил ответ: нас теперь это не касается, примите административные меры. Я тут же представление ректору и копию в райком. Хорошо еще статья есть, что психам, нельзя работать в системе высшего и среднего специального образования. А то бы управы не найти на него… — 118 —
|