|
– Наташи с Володею нет, – сказала Волгина, окинувши взглядом свой небольшой садик. – Должно быть, она унесла Володю на набережную. – А я не спросила тебя, мой друг: что ж ты не привез Левицкого? – Да и я забыл сказать тебе, голубочка: он уехал к родным. – По крайней мере ненадолго? – Ненадолго, разумеется; месяца на полтора, много на два. – И то неприятно. – Разумеется, неприятно, голубочка; но удерживать было нельзя: четыре года не виделся с ними. – Мне кажется, ты говорил, что у него нет близких родных, кроме маленьких брата и сестры или сестер, – что они все еще очень маленькие, что они воспитываются у какой-то двоюродной тетки, – так? – И мне кажется, ты не замечал в нем мысли ехать к ним в это лето? – По твоим словам, мне казалось, будто он не думал ехать: что ж это ему вдруг вздумалось? – Ты рассчитывал, что теперь же передашь ему часть своей работы, с нынешнего же месяца. – Ну, так и быть, – сказал Волгин. – Все равно. Нет, не все равно, мой друг: жить побольше на даче, это было бы хорошо для тебя. – Но куда же делась моя Наташа? Они в это время вышли на набережную. Набережная, как обыкновенно, была почти пуста. Немногие гуляющие были все видны наперечет, далеко в обе стороны. – Где бы ни была, к чаю сама отыщется, – сказал Волгин. – А Володя ужасно любит ее, должно быть, голубочка? – «Должно быть!» – Хорош отец! – Конечно, больше, нежели тебя. – Впрочем, нельзя и давать его тебе в руки: так ловок! – Волгин воспользовался случаем залиться руладою, и жена засмеялась. – Она ласковая, кроткая; я очень довольна ею. И неглупая девочка: слушается, знает, что если останавливают ее, то для ее же пользы. Можно будет найти ей хорошего жениха: совершенно скромная девочка. Но – что такое? – Каково? – Волгина сдвинула брови и ускорила шаг. – Хвалю ее, что слушается, – а она… ах ты, глупая девчонка! – Я очень строго приказывала ей, чтобы она не смела ни слова говорить ни с кем на этой гадкой даче, – и вот вам умная девушка! – Уже подружилась с какою-то фавориткою мерзкого старичишки! – Где же, голубочка, ты видишь ее? – сказал Волгин, прищуривая глаза, которые и в очках очень плохо видели вдаль. – А, точно! – Вижу, сквозь акации, – под сводиком ворот: так, ее платье, голубое. – Ее платье! – Да знаешь ли ты хоть ее-то саму в лицо? – Я думаю, еще не успел заметить в полгода. И воображает, что помнит, в каком платье она! – У нее нет голубого платья. Вовсе нет и не было. Она та, которая в розовом. О, как же я побраню ее! – И мало того, что побраню: на целую неделю я посажу ее сидеть дома, – дальше нашего садика ни шагу! — 41 —
|