|
– Нет, Владимир Алексеич. Я столько страдала от увлечений, что уже довольно. – довольно. – довольно! – Я давно сказала себе: не хочу, не буду – и не буду! – Она сказала это горячо, грустно улыбнулась и спокойно прибавила: – Теперь слишком поздно и жалеть об этом решении, если бы даже была охота жалеть. Но и не было и нет охоты жалеть. Но я просила вас обещаться, что будете отвечать всю правду на мои вопросы. – Буду, Марья Дмитриевна. – Хорошо. Вы говорите, что Дедюхина считала меня вашею любовницею? – Правда это. – и вся правда? – Да. – А теперь? Что думает она обо мне теперь? – Вероятно, забыла о вашем существовании. – Забыла о моем существовании! Убедившись, что я не любовница ваша, забыла о моем существовании! – По всей вероятности. – Вы так думаете? Это правда, вся правда? – Да. – Я была обманута. Вы не говорили того, что я предполагала. – должно быть, так. Я вижу по вашим глазам, вы ничего не знаете! Но нет, мне все еще не верится. – Последний вопрос. – он решит все: каковы мои отношения к Надежде Викторовне? – Неужели она подала вам повод жалеть, что вы искренне любили ее? – Она, такая добрая и деликатная? – Нет. Я хотела сказать не то. Я хотела сказать, что Виктор Львович гораздо меньше любит ее, нежели следовало бы. Он дурной отец. – Вы несправедлива к нему, Марья Дмитриевна. – Я справедлива к нему. Я надеюсь, что она не будет несчастна. Я надеюсь, что все будет к лучшему для нее. Но – но он слишком мало думал о дочери. Хорошо, что я могу… хорошо, что я могу – но нет. Довольно. Я не могу говорить больше. Мери замолчала и стала плести венок. До сих пор мне казалось, что она довольно спокойна. Тут я увидел, что ей стоило большого усилия сохранять спокойный вид: ее руки дрожали. – Вы слишком любите Надежду Викторовну. – она заслуживает того. Но это делает вас несправедливою к ее отцу. Можно ли сказать, что он мало думает о дочери, Когда чувство отцовской обязанности дало ему силу разорвать связь с Дедюхиною? Мери промолчала и усиливалась плести венок. Но руки ее дрожали. – О, как мне тяжело, Владимир Алексеич! Прошу вас, уйдите, или я не знаю, что будет со мною. – мне кажется, со мною будет истерика. Лицо ее становилось бледно, грудь волновалась; – я не знал, что мне делать: уйти, как она велит, и послать к ней кого-нибудь. – Надежду Викторовну или Власову. – но до дома далеко, это пройдет минут десять. Я боялся оставить ее одну. Я не знал хорошенько, что такое истерика, но я знал, что это какие-то ужасные пароксизмы. – какие-то конвульсии с хохотом и рыданьем. Как оставить ее одну на столько времени? – До дома полверсты. — 267 —
|