|
Мама стала главным бухгалтером. А лет в шесть я поняла, что она любит выпить, и всякий раз, когда приходили гости или летом - осенью мы ездили на грузовиках в лес за грибами - ягодами большой компанией, и там во время обеда или просто так мужчины прикладывались к рюмашке, мама не отставала от них никогда. Потому со словом «водка» у меня с детства был крепко связан жуткий стыд и неприязнь. Потом этот стыд стал посещать чаще. Жили мы бедно. Да что там бедно — почти нищета была. Мама получала 70 рублей. Бабушка, как много лет прожившая в колхозе, 16 рублей пенсии (тогда колхозникам пенсия не полагалась, вот и .. что было -то было). Это я помню очень хорошо, потому что всегда расписывалась за неё при получении этой «бешеной» суммы (бабушка была неграмотной). Такого понятия, как алименты, в нашей семье практически не существовало, потому что отловить на просторах нашей необъятной родины того, кто являлся моим физическим отцом, было практически невыполнимой задачей. Иногда в конце месяца мы с бабушкой лазали по закоулочкам в доме - за сундуком, буфетом или под кроватью в надежде, что туда завалилась 15- ти копеечная монетка, на которую можно было бы купить булку хлеба. Конфеты были практически недостижимым лакомством, а верхом роскоши была банка дешёвого сливового компота. В те счастливые месяцы, когда через судебного исполнителя удавалось - таки разыскать в одной из колоний моего отца, то алименты были 80 копеек, рубль двадцать, два пятьдесят и только раз в жизни я помню, что несколько месяцев мы получали что-то около 30 рублей и мне купили пальто, шапку и сапоги. Правда, это было уже годам к четырнадцати. Бедность. Сколько помню себя в детстве и юности, бедность была нашим постоянным и на диво верным спутником. Чаще всего меня одевала школа. Покупали зимнее или осеннее пальтецо, валенки. Я не знаю, что это за вид помощи был, но никакой благодарности, если сказать честно, я не испытывала. Только стыд. За себя и за маму. И за дешёвую убогость того, что было куплено на каких-то странных и мрачных складах за городом. Мама любила петь. Как она пела! Оперные арии, арии из оперетт, протяжные мелодичные песни и даже бравурные марши звучали столько, сколько я себя помню — они звучали, когда мы белили квартиру, когда она бывала изредка дома, когда ехали на тех самых грузовиках за грибами и обратно. Тут маме не было равных. Женщины её не любили. Это я начала чувствовать и понимать очень рано. Не любили даже те, кто считался её подругами. И поэтому я не любила их тоже. Разумеется, внешне это не проявлялось и никто никому ничего не говорил — я просто чувствовала это и свято верила, что взрослые чувствуют так же. Точно так же, как всегда чувствовала чью-то хитрость или лесть, или зависть, насмешку при улыбающихся лицах с написанным на них радушием. Мама умела делать то, чего почему-то не умели делать другие: читала стихи так, что многие плакали, играла на сцене в народном театре, хорошо рисовала, ну и конечно же пела. Странное отношение было у меня к ней в детстве: я скучала по ней и боялась её. Она была для меня какой-то странной, удивительной загадкой — меня тянуло к ней и одновременно тошнило от множества её запахов. Она пахла нехорошо: табаком (она всю жизнь курила), чем-то чужим и стыдным (только много позже я поняла, что экстрасенсорные способности (экстра — повышенные, сенсорные — от « относящийся к чувственному восприятию, ощущениям», т.е. по сути ничто иное, как просто чуточку больше чутья) были во мне и тогда, а такие люди и запахи «слышат» тоньше, чем все остальные. — 6 —
|