|
Так и сходный по темпераменту и по литературным идеалам Лермонтов — русский Байрон, исповедует: Мои слова печальны, знаю: Но смысла их Вам не понять. Я их от сердца отрываю, Чтоб муки с ними оторвать ! [432] В минуты разочарований и трудностей на своём жизненном пути он невольно нашептывает одну чудную молитву и её слова быстро вселяют в его измученную душу покой: тогда бремя как будто спадает, сомнение исчезает, и на душе так легко, и слёзы приходят на смену созвучию живых слов [433]. Молитва как выражение глубоко затаенных надежд и неискоренимой веры в возвышенную правду — для поэта она частый гость в его искусстве, в его художественно-просветленной исповеди, где слово играет свою самую высшую и священную роль. Как слёзы, эта молитва-исповедь действует успокоительна там, где ничто другое не помогает, где все кажется непоправимым. Несчастный Тассо говорит у Гёте после того, как осознал бездну, которая отделяет его от жизни: Нет, все ушло! Осталось лишь одно: Нам слёз ручьи природа даровала И скорби крик, когда уже терпеть Не может человек. А мне в придачу Она дала мелодиями песен Оплакивать всю горя глубину: И если человек в страданьях нём, Мне бог даёт поведать, как я стражду [434]. У Пушкина находим аналогичную исповедь: Любви безумную тревогу Я безотрадно испытал. Блажен, кто с нею сочетал Горячку рифм: он тем удвоил Поэзии священный бред, Петрарке шествуя вослед, А муки сердца успокоил [435]. И Вазов также верит в обновляющую и очистительную силу ритмичного слова: Как в дни весны пчелиные рои Летят из ульев тесных на свободу, Так в дни тоски — из сердца к небосводу Летят и песни скорбные мои … Творец, тебе за жизненные грозы Мне благодарность принести позволь! Пусть льются песни жгучие, как слёзы, Скорбь услаждая, исцеляя боль [436]. В другой раз, находя, что «скорбь — мать благородная вечных песен», что она разжигает «творческое пламя», он признаёт: Песнями печали в миг сомненья трудный Души укрепятся как молитвой чудной , — На сердца прольется сладостный елей [437]. Мир знает только те песни, в которых поэт высказывал свой восторг, свою радость, свои тихие созерцания: он и не подозревает, как много других стихов возникло, как эхо болезненных переживаний, так как этого рода вещи автор предал пламени: они, считает он, не представляют интереса ни для кого другого, кроме как для того, кто искал в них «облегчения», когда в груди его становилось «тесно». — 135 —
|