|
[160] Foucault M. Les Mots et les choses. Paris. 1966. Это высказывание цитируется у Гроришара: Grosrichard A. Gravite de Rousseau. Р. 64. [161] «La plus utile et le moins avancee de toutes les connaissances humaines me partait etre celle de I'homme...» («Наиболее полезным и наименее продвинувшимся из всех знаний человеческих мне представляется знание человека» [3:122: 40]). По вопросу о «человеке», в творчестве Руссо в особенности. см.: Rang M. J. J. Rousseaus Lehre vom Menschen. Gottingen. 1959. [162] В том числе Старобинский: Rousseau J. J. CEuvres completes. Vol. 3. P. 1323. n. 3. [163] Derrida J. De la Grammatologie. P. 393. [164] Это утверждение должно быть доказано общим истолкованием «страстей» в творчестве Руссо. Направленность такого рассуждения характеризует следующее высказывание из «Юлии»: вспоминая историю своей страсти к Сен-Пре. Юлия пишет: «Je crus voir sur votre visage les traits de Tame qu'il fallait a la mienne. II me sembla que mes sens ne servaient que d'organe a des sentiments plus nobles: et j'aimai dans vous. moins ce que j'y voyais que ce que je cnoyais sentir en moi-meme...» («Я решила, что в ваших чертах отражается родственная мне душа. Мне показалось, что мои ощущения служили посредником более благородных чувств; da и полюбила я вас. пожалуй. не за наружность. а оттого, что чувствовала вашу душу...» [Rousseau J.J. CEuvres completes. 2:340. Пер. А. А. Худадовой: цит. по: Руссо Ж.-Ж. Избр. соч. Т. 2. С. 285]). [165] Поэтому саморефлексивный момент cogito. та саморефлексия, которую Рильке называет «lе Narcisse ехЬаисё». сам по себе оказывается не изначальным событием, но аллегорической (или метафорической) версией внутрилингвистической структуры, со всеми негативными эпистемологическими следствиями, которые влечет за собой это обстоятельство. Подобным же образом использование «страха» как парадигмы страсти (или потребности), приводящей к изобретению фигурального языка, следует объяснять в контексте не психологии, но лингвистики. «Страх» — хороший пример, потому что его структура соответствует модели метафоры. [166] В действительности, слово «гигант», как мы знаем из повседневного употребления. заранее предполагает существование слова «человек» и не является той метафорической фигурой, которую Руссо, в виду отсутствия подходящего слова, вынужден был назвать «гигантом». «Гигант» Руссо больше похож на какое-то мифологическое чудовище: невольно приходят на ум Голиаф и Полифем (попытаемся преодолеть искушение развить следствия стратегии Одиссея, назвавшегося Полифему Никем). — 216 —
|