Том 2. Пролог. Мастерица варить кашу

Надя (с рыданиями). Этого не могло быть… Моя мать не могла продать себя, не могла ни обманывать, ни обирать, – она любила моего отца! (Бежит.)

Иннокентиев (ловит ее). Постой, милая Наденька, договорим.

Клементьев (отводит его руку, сам берет Надю). Позвольте, Сидор Иваныч, вы не умеете говорить. Надежда Всеволодовна, я слышал, что ваша мать была очень добрая, скромная женщина. Каковы бы ни были ее отношения к вашему отцу, они были благородны. Вы заслуживали бы презрения, если бы вы стыдились вашей матери.

Надя. Я не стыжусь ее, Платон Алексеич, мне только горько, что другие могут думать о ней дурно.

Клементьев. Я думаю о ней, как следует честному человеку думать о женщине кроткой и скромной. Со мною вам не должно быть горько говорить о ней. Расскажите же, что вы знаете о ней. Я не желал бы настаивать, но вы видите, это необходимо. Без этого Сидор Иваныч подымет шум, которого вы хотите избежать.

Надя (после раздумья). Как я выскажу то, что я предполагаю? Моя догадка должна показаться неправдоподобной даже для вас, Платон Алексеич.

Явление 14

Те же, вбегает Румянцев.

Румянцев (вбегая). Агнеса Ростиславовна поймала козявочку. Хорошенькую, хочет показать вам.

Иннокентиев (Клементьеву). Видите, какое у нее сердце. Всегда хочет поделиться с другими всякою радостью. Я сейчас вернусь к вам. Вы, Наденька, не уходите. (Уходит с Румянцевым.)

Явление 15

Надя, Клементьев.

Клементьев. Мне говорили, Надежда Всеволодовна, что наша матушка приехала в деревню родных Агнесы Ростиславовны больная.

Надя. И я так слышала, Платон Алексеич. Как приехала, так и не выходила из комнаты.

Клементьев. Надобно думать, ее здоровье было расстроено смертью вашего батюшки.

Надя. И я так думаю, Платон Алексеич, но… (молчит).

Клементьев. Что, Надежда Всеволодовна?

Надя. Я сказала вам, Платон Алексеич, у меня странные мысли об этом…

Клементьев. Говорите, нужды нет; покажутся ли они мне вероятны, или нет, вы не можете ждать от меня насмешки.

Надя. Ваша правда. Если я и ошибаюсь, мои мысли внушены мне любовью к матери, тут не может быть ничего смешного. Тот, которого называют моим отцом – Всеволод Серпухов, он не мог быть моим отцом. Говорят, он был человек с благородным характером, – и должно быть, это правда, когда моя мать так любила его, что поехала к его родным после его смерти. Такой человек не мог бы иметь любовницею любимую женщину и если б он был мой отец, моя мать была бы законною его женою.