|
Но он вернулся: поездка в Симбухино отложена: некогда. Власова хочет быть персиянкою. – милая молодая дама, она сама любит шутить над тем, что она некрасива, и давно уверяла меня, что ей необходимо стать персиянкою для сохранения любви мужа: она убеждена, что в персидском костюме она будет красавица. Она заставила Мери скроить персидский костюм для нее, и все три с Надеждою Викторовною они шьют, шьют, – поклявшись не вставать с места, пока не дошьют. Как дошьют, приедут сюда: Власова хочет, чтобы я увидел ее красавицею. – Но и охота же мне писать такой вздор! – И если трудно убивать время в ожидании возвращения Мери иначе, как писаньем, самым радикальным средством против скуки, – то нельзя ли спросить мне у самого себя: умно ли то самое, что я дожидаюсь возвращения Мери? Я хочу удаляться от нее; она предвидела это, предсказала, мы даже простились, – к чему ж еще новое объяснение, еще прощанье? – Рука устала писать, это много помогло просветлению моего ума: бросаю писать – и думаю, что не буду ждать Мери, уеду, если не сяду играть в шахматы с Виктором Львовичем. Три часа ночи. Чудо что за умница Настя! Но можно отложить до утра описание ума ее; а теперь лучше будет лечь и уснуть. 7. Проснувшись. – иду к Ивану Антонычу: «Где Марья Дмитриевна? В своей комнате?» – «У Надежды Викторовны». – «Что же она делает у Надежды Викторовны?» – Все шьют. Что за швейный период! «Что ж они шьют, Иван Антоныч? Тоже персидский наряд? Кому еще?» – «Не персидский, Владимир Алексеич, а сарафан для Надежды Викторовны. Власова говорит, Владимир Алексеич: сарафан будет очень идти к Надежде Викторовне. А что вы думаете, Владимир Алексеич: Власова-то какая красивая в персидском наряде! – Просто узнать нельзя! Ей-богу, так это скрасило! Можно сказать, чудо! Да вот увидите. Она и жалела вчера, что они не застали вас, вы уж уехали. – больше всего хотела показаться вам. И как обрадовалась, когда поутру услышала, что вы воротились, а не уехали!» – «Прекрасно: скажите же ей, что я встал, жду – пусть выйдет, покажется, похвалю». А в самом деле, пусть она выйдет. – тогда и Надежда Викторовна с Марьей Дмитриевною бросят шить. – и мне хотелось бы поскорее увидеть Марью Дмитриевну. – «Нет, Владимир Алексеич: шутница опять сказала, не будет вставать, пока не дошьем. Экая веселая, эта Власова! Люблю таких, Владимир Алексеич!» Таких нельзя не любить. Иван Антоныч прав. Пусть забавляется, развлекает и других и мою добрую Мери. Могу подождать, пока будет готов сарафан. Успею поговорить с Мери. – тем больше успею, что и не о чем. – все уже было сказано ею, в том милом прощанье. — 258 —
|