|
Прости мне эти поганые кляксы. На конверте: Москва Ольге Леонардовне Чеховой. Неглинный пр., д. Гонецкой. Книппер-Чеховой О. Л., 28 декабря 1902*3939. О. Л. КНИППЕР-ЧЕХОВОЙ 28 декабря 1902 г. Ялта. 28 дек. Здравствуй, актрисуля милая, господь с тобой. Свадьба уже кончилась*, поздравляю и тебя, и молодых. Ты пишешь, что Володя* странно чувствует себя с бутафорией, т. е. с приданым*. Это так понятно! Пять комнат со style moderne, собственный рояль, ванна, чернилица в 80 рублей – все это мещанство для молодого человека, начинающего жить, должно казаться в самом деле странным. Теперь ему надо возможно больше хлопот и забот, иначе он растолстеет и в 40 лет будет выражать искреннее недовольство жизнью. Зубы у меня болят и крошатся, я еще не кончил возиться с ними и, вероятно, не скоро кончу. Помаленьку покашливаю. Но в общем здоров. Дягилев прислал письмо* и 11 № «Мира искусства», в котором помещена длинная рецензия насчет «Чайки»* и вообще моей особы. Прочти, буде найдется. Ты пишешь отвратительными чернилами, которые склеивают твое письмо; нужно раздирать. И ты не запечатываешь писем. Дусик мой, когда начну пьесу*, напишу тебе. Журавль длинноногий (так ты величаешь в письме своего мужа) пьесу даст, а вот кто будет играть старуху*, неизвестно. Я читал, что Азагарова приглашена в какой-то провинциальный театр, да и едва ли она подошла бы к этой роли*. Нагнись, я поцелую тебя в затылочек и в голову. Обнимаю тебя. Заводить испанца не позволяю*, идти в испанки тоже не позволяю. У тебя есть один мавр, которого ты должна любить. И этот мавр целует свою дусю. Твой А. Как Фомка?* Маше* он нравится, но она говорит, что это не настоящий такс, а помесь. На конверте: Москва. Ольге Леонардовне Чеховой. Неглинный пр., д. Гонецкой. Дягилеву С. П., 30 декабря 1902*3940. С. П. ДЯГИЛЕВУ 30 декабря 1902 г. Ялта. 30 декабря 1902. Многоуважаемый Сергей Павлович. «Мир искусства» со статьей о «Чайке»* я получил, статью прочел – большое Вам спасибо. Когда я кончил эту статью, то мне опять захотелось написать пьесу, что, вероятно, я и сделаю после января*. Вы пишете*, что мы говорили о серьезном религиозном движении в России. Мы говорили про движение не в России, а в интеллигенции. Про Россию я ничего не скажу, интеллигенция же пока только играет в религию и главным образом от нечего делать. Про образованную часть нашего общества можно сказать, что она ушла от религии и уходит от нее все дальше и дальше, что бы там ни говорили и какие бы философско-религиозные общества ни собирались. Хорошо это или дурно, решить не берусь, скажу только, что религиозное движение, о котором Вы пишете, – само по себе, а вся современная культура – сама по себе, и ставить вторую в причинную зависимость от первой нельзя. Теперешняя культура – это начало работы во имя великого будущего, работы, которая будет продолжаться, быть может, еще десятки тысяч лет для того, чтобы хотя в далеком будущем человечество познало истину настоящего бога – т. е. не угадывало бы, не искало бы в Достоевском, а познало ясно, как познало, что дважды два есть четыре. Теперешняя культура – это начало работы, а религиозное движение, о котором мы говорили, есть пережиток, уже почти конец того, что отжило или отживает. Впрочем, история длинная, всего не напишешь в письме. — 66 —
|