|
Я знал, что в детстве Ранк много страдал от глубоко вытесненной враждебности к своему брату, за чем обычно скрывается такое же отношение к отцу. Теперь это стало для меня ясно, и моей главной заботой стало защитить Фрейда от последствий. Я понимал, как много для Фрейда значила гармония в Комитете, и поэтому стремился скрывать от него затруднения между мной и Ранком, который, однако, имел свою точку зрения и не был столь же щепетилен. Он постоянно рассказывал Фрейду о том, каким невыносимым коллегой я оказывался, а природный скептицизм Фрейда обычно изменял ему в таких личностных ситуациях. Я продолжал уверять Фрейда, что ему не стоит беспокоиться на наш счет, что мы с Ранком наверняка сможем привести в порядок наши дела, но его мнение обо мне ухудшилось. В течение трех лет я жил, опасаясь, как бы «враждебность к брату» у Ранка не регрессировала в более глубокую «враждебность к отцу», и безосновательно надеялся, что это не случится при жизни Фрейда.[164] К сожалению, мои опасения оправдались, так как в конце этого периода Ранк открыто выразил свою неконтролируемую враждебность к Фрейду. Подоплекой для разногласий между Ранком и мной явилась яростная оппозиция психоанализу, с которой мне пришлось бороться в Англии. После первой мировой войны наши оппоненты в полной мере использовали антигерманское настроение англичан, и психоанализ с его направленностью на непристойные аспекты человеческой натуры поносился как типичный продукт немецкого упадка и общего скотства. Мои протесты по поводу того, что Фрейд является в большей мере евреем, нежели немцем, дали небольшой эффект — достаточно было того, что он писал по-немецки, — но, понятно, я стремился не подчеркивать немецкие связи в нашей работе. Достаточно плохо было уже то, что неизбежно приходилось печатать «Международный журнал» явно иностранным шрифтом, — в Австрии не было пригодного английского шрифта. Иностранные печатники, не знающие английского, наполняли текст германизмами, которые мне приходилось с большим трудом устранять. Затем Ранк, который в то время очень плохо знал английский, взялся за корректуру гранок, не сообщив об этом мне. Так что нам пришлось командировать кого-либо в Вену, кто мог корректировать гранки там, сберегая, таким образом, время от посылки подобных исправлений почтой из Лондона. Эрик Хиллер был послан в Вену в декабре 1920 года, и это значительно улучшило дело. Неоценимую помощь оказало нам содействие Анны Фрейд в работе английского отделения в Вене. Хотя в то время эта помощь была эпизодической, работа здесь привела ее ближе к психоанализу, чем она была когда-либо ранее, и предзнаменовала ее будущую карьеру. — 372 —
|