|
Звёзды гаснут в дождь из изумрудов. Так медленно где-то солнце восходит. Блестят вдали в пустынном море Рыбачьи лодки — лёгкие бабочки. Растянувшись навзничь, день покачивается, Будто снова с дрёмой борется. Волна тихонько с берегом говорит И рассказывает ему ночной свой путь[143]. Что касается Гюго, то Бодлер, хорошо знакомый с его творческим методом, отмечает его странную духовную природу, позволяющую ему работать не только в комнате, но и всюду, где он находился, вернее: где бы он ни находился, он не мог обходиться без работы. «Неустанно всюду, под сиянием солнца, в волнах толпы, в святилищах искусства, у пыльных книжных лавок, расположенных на ветру, Виктор Гюго, задумчивый и спокойный, казалось, хотел сказать: «Войди хорошо в мои глаза, чтобы я помнил о тебе…» Всегда он казался нам статуей созерцания (m?ditation), которая ходит» [144]. Но и сам Гюго признаёт: «Я иду один. Я размышляю…» [145] Действительно, этот человек обладал в сильной мере даром видеть, обладал той «спокойной и глубокой внимательностью», о которой сам нам говорил где-то [146]. И нет ничего странного, если его воображение в силу такой способности сводится очень часто к зрительным восприятиям, к картинам для глаза, из которых поэт выводит посредством аллегории и некоторую идею: Однажды я видел, стоя у бурного моря, Как, надув паруса, Нёсся корабль, гонимый ветрами, Волнами и звездами… Море — это бог, оно, на беду или радость, Каждого скажет судьбу. Ветер — это бог, звезда — это бог, Корабль — это человек[147]. Многие стихотворения Гюго не представляют собой ничего другого, кроме добросовестного и внимательного подбора впечатлений, нанесенных одно за другим, хронологически — без всякой предварительной композиции, даже без всякой объединяющей идеи. Услышанное вызывает у него, как правило, соответствующие зрительные ассоциации, так что ещё в постели утром, почти в полусне, он схватывает через открытое окно своей виллы в Гернсе, вблизи океана, пеструю картину снаружи — на улице, у берега или дальше: «Голоса… Голоса… свет сквозь веки… Гудит в переулке На соборе Петра затрезвонивший колокол гулкий. Крик веселых купальщиков: «Здесь?» — «Да не медли, живей!» Щебетание птиц, щебетание Жанны моей. Оклик Жоржа. И всклик петуха на дворе. И по крыше — Раздражающий скреб. Конский топот — то громче, то тише. Свист косы. Подстригают газон у меня под окном. Шум портовый. Шипенье машин паровых. Визг лебедки. Музыка полковая. Рывками. Сквозь музыку — четкий шаг солдат…»[148] — 51 —
|