|
… Подобно голосам на дальнем расстоянье… Перекликаются звук, запах, форма, цвет… Есть запах чистоты. Он зелен, точно сад, Как плоть ребёнка, свеж, как зов свирели, нежен. Другие — царственны, в них роскошь и разврат, Их не охватит мысль, их зыбкий мир безбрежен, — Так мускус и бензой, так нард и фимиам Восторг ума и чувств дают изведать нам[100]. Отражение своей мысли о таинственной связи и символическом сходстве между формой, движением, окраской и запахом вещей как в духовном, так и в физическом мире Бодлер находит у мистика Сведенборга с его предчувствием «всемирной аналогии»[101]. Он, например, связывает красоту женщины, так же как и своё впечатление от пейзажа (хотя и не любит природу), с реальными или воображаемыми ароматами: … Твой знойный аромат впиваю жарко я, Мне снова грезятся блаженные края… (Экзотический аромат) Нега Азии томной и Африки зной, Мир далекий, отмерший, о лес благовонный, Возникают над чёрной твоей глубиной! Я парю, ароматом твоим опьяненный, Как другие сердца музыкальной волной! Там свой дух напою я прохладной волною Ароматов, напевов и ярких цветов… (Шевелюра) [102] Но хотя его опьяняет аромат, напоминающий ему живое существо, Бодлер философски примирился с зловонием гниющего трупа, от которого его чувствительная спутница едва не теряет сознание. И своей подруге он говорит с удивительной смелостью: Но вспомните: и вы, заразу источая, Вы трупом ляжете гнилым, Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая, Вы, лучезарный серафим[103]. По внутреннему родству или под влиянием Бодлера Верлен в своей поэзии проявляет ту же чувствительность к запахам. Он прочно соединяет приятные и неприятные запахи, ставя их в прямое отношение к своим настроениям или страстям. Но об этой стороне его творчества мы будем говорить дальше [104]. Вазов иногда тоже связывает — хотя и без всякой мистической экзальтации — виденное и испытанное среди природы с ароматными ощущениями. Он говорит метафорически: Я знаю, чебрецом лесным и дикою геранью Эти песни новые запахнут. Я их с дыханьем горным и лёгким дуновеньем ветра смешал, Поэтому так дивны и свежи они[105]. Если в «Песнях скитальца» он зарекается уносить с гор в своих воспоминаниях запах лекарственных трав вместе с соответствующими сильными аффективными переживаниями, то более поздний лирический сборник он озаглавил именно по связанному с обонянием впечатлению, оживившему дорогие для него настроения и образы: «Заблагоухала моя сирень». Воскрешая давно пережитые сердечные волнения, он добавляет к своим поблекшим воспоминаниям новые непосредственные восприятия, в которых особенно подчеркнут аромат: — 40 —
|