|
Весна! Заря! О память, в тонком Луче печали и тепла! Когда она была ребенком Сестричка же крошкою была… На том холме, что с Монлиньоном Соединил Сен-Лё собой, Террасу знаете ль с наклоном Меж стен — небесной и земной? Мы жили там. — Побудь с мечтами О сердце, в милом нам былом! [490] Или в другой поэме, написанной годом позже первой (которая датирована 4/Х—1846) и одинаково пропитана философско-религиозным примирением, любовью к природе и самой нежной, самой глубокой скорбью о потерянном дитя, мы находим такой момент художественного созерцания: Теперь, когда я победил горе, Омрачавшее мою душу, И я чувствую, как спокойствие природы Вливается мне в сердце. Теперь, когда, сидя на берегу, Взволнованный величественным небосводом, Я могу понять истины, открывающиеся мне, И смотреть на прячущиеся в траве цветы; Теперь, о Господи, когда у меня, наконец, Есть силы, Чтобы смотреть на камень, под сенью которого Она покоится… [491] Эта поэзия, рожденная самым чистым вдохновением, как бы призвана оправдать слова Гоголя: «Обращаться с словом нужно честно: оно есть высший подарок бога человеку. Беда произносить его писателю в те поры, когда он находится под влиянием страстных увлечений , досады, или гнева, или какого-нибудь личного нерасположения к кому бы то ни было, словом — в те поры, когда не пришла ещё в стройность его собственная душа : из него такое выйдет слово, которое всем опротивеет…». И как бы ни была велика иногда потребность в высказывании, в воплощении своих чувств в слове, никогда не следует — по примеру взыскательных к своему искусству художников — спешить, писать без глубокого обдумывания. Если Флобер, исходя из своей антиромантической эстетики, считает, что нельзя творить с разгоряченным воображением и переполненным чувствами сердцем, и находит чудесной максиму Бюфона («Гений — это долготерпение» [492]), то реалист Гоголь, у которого говорит как хороший художественный вкус, так и нравственно-религиозное чувство, повторяет ту мысль, что все великие воспитатели налагали долгое молчание на тех, кто владеет даром слова, и как раз в то время, «когда больше всего хотелось им пощеголять словом и рвалась душа сказать даже много полезного людям». И Гоголь с удовольствием цитирует слова Исуса Сираха, которые подкрепляют его собственное мнение: «Наложи дверь и замки на уста твои, — говорит еврейский моралист II в. до нашей эры, — растопи золото и серебро, какое имеешь, дабы сделать из них весы, которые взвешивали бы твоё слово, и выковать надежную узду, которая бы держала твои уста» [493]. — 148 —
|