Храм

Как уже было сказано, здесь появлялись и обычные священники. Двоих Н помнил, хотя они и не подходили к нему. Их глаза были задавлены усталостью от душевных сомнений, в храме они надеялись обрести утраченный контакт с Богом. Молясь, они медитировали часами, но вряд ли из этого что-то получилось: как видел Н, их спины не становились легче. Н одолел искушение подойти к ним, хотя после и жалел об этом. Даже если б он мог говорить — что б он им сказал? — что одиночество не вне нас, что это болезнь души? что это тень смерти, вывести из которой на свет может только любовь?.. Остальные Христовы приспешники были обычными прохиндеями. Они хотели денег. Они шли прямо к Н, их немудреные спектакли имели единственную цель: разжалобить. Н старался быть деликатным, показывал, что денег у него нет, и это была правда. В самом деле: откуда им было взяться? Если не изменяет память, с тех пор, как он побирался на тротуарах с кормилицей свирелью, он не держал в руках ни одного рубля.

Н подошел к монаху, и только тогда понял, что именно тот разглядывает. Скрижаль. Вода смыла наложенный им еще весной тончайший слой штукатурки, и линза глазури отзывалась огоньку зажигалки мягким опаловым сиянием. Вот тебе урок, сказал себе Н; разве за эти месяцы память не напоминала тебе несколько раз, что нужно заменить временное покрытие постоянным? Но тебе все было недосуг, и заноза была нетребовательной: ты о ней вспоминал лишь в те моменты, когда взгляд на миг задерживался на едва различимом пятне в том месте фрески, где прежде была намалевана скрижаль. Ты изменил своему правилу — и не вынул занозу сразу. Все откладывал: вот настанет черед реставрировать фреску — тогда... Если бы заменил покрытие сразу, когда узнал древний рецепт, сейчас бы не было повода для сожалений. Единственное оправдание: в те дни я еще не созрел до простой мысли, что когда-то здесь появится следующий Строитель...

Монах повернулся к Н. На первый взгляд он был совсем молод, не старше двадцати; кожа лица была свежей и тонкой; сквозь нее, на зависть барышням, просвечивал румянец. Но глаза... эти глаза знали какую-то страсть, неведомую юности. Значит, ему может быть и двадцать пять, и все тридцать. Есть такие лица; это о них сказано: маленькая собачка — до старости щенок.

— Я видел, куда завезли свежий цемент, а песок — вот он, — сказал монашек, показывая на размытую, все еще не просохшую груду песка под одной из колонн. Именно «монашек» — так о нем подумал Н. Даже если б ему были все пятьдесят — я иначе не мог бы о нем думать: уж больно мелок. — Если не возражаете, — продолжал монашек, — я сейчас сделаю раствор — я это умею, — и замажу скрижаль.