Храм

Следующую молнию, поразившую храм, Н разглядел. Она была неторопливой и толстой. Ей было трудно отвернуть, не попасть в Н, но в последний момент она это смогла. Она впечаталась в листы меди, уложенные на противоположном скате крыши, и опять храм, наполненный ею, потерял свою сущность, на миг стал плазмой, и опять этот миг Н парил в невесомости. Ни грохота молнии, раздирающей пространство, ни удара в тело храма Н не услышал. Но он почувствовал их своим телом, каждой клеточкой. Звук раздавил их, потом наполнил собой, потом исчез, оставив после себя разнобой разрушенной гармонии. Значит, я еще и оглох, понял Н. И тут же забыл об этом, потому что следующая мысль была куда важней. Эта молния — предупреждение, понял Н. Я видел, как непросто ей было отвернуть. Значит, я не там, где должен быть...

Контуженое тело слушалось плохо, приходилось думать о каждом движении. Н тяжело встал и нетвердой походкой пошел через гребень крыши. Первые крупные капли ударили в пересохшие серые доски. Вдруг наступила тьма, но какая-то особенная: она не мешала видеть каждую шероховатость досок, каждое темное пятно от капель; даже шляпки гвоздей были столь отчетливы, словно Н видел их через лупу. Место удара молнии чернело дырой. Медь по краям дыры оплавилась, доски под нею пытались гореть. Пока это у них получалось плохо: молния прожгла их так быстро, что они не успели прогреться до необходимой температуры. Когда Н подошел к проему, ведущему внутрь, с неба вдруг упала вода. Это был не дождь, не струи — вода обрушилась плотной, тяжелой массой. Она навалилась на плечи Н; если бы вода не стекала, она раздавила бы его. Ступнями Н ощутил, как храм вздрогнул от удара — и уперся, готовый терпеливо переждать и эту напасть.

Н опять потерял представление о времени. Он неторопливо спускался вниз по скользким сходням, струи воды текли по стенам и колоннам, по трубам опалубки, падали, рассеиваясь, пока долетали до бесконечно далекого дна центрального нефа. Электрические разряды, очевидно, осколки сотрясавших храм молний, бродили между колонн, обвивали их плющом, гонялись друг за дружкой резвящимися детьми. Пол храма был залит водой. Она поднялась так высоко, что захлестывала за голенища сапог; оберегающие мрамор доски всплыли, ставить ноги между ними было непросто.

Н вышел на середину нефа. Что делать дальше? Куда идти? Мыслей не было; да если б он и мог думать — его мысли не было бы за что зацепиться. То, что происходило вокруг, не имело к нему отношения. Никакого. Он был отгорожен толстым стеклом. Настолько толстым, что не чувствовал ничего. Это был крах. И урок. С чего вдруг я возомнил, что Бог будет для меня — именно для меня! — идти на грандиозные затраты, устраивать эдакое светопреставление? Послал бы какого-нибудь ангела, и тот нашептал бы на ухо директиву, обязательную для исполнения. Ведь не первый же раз...