Храм

Кстати: а с какой целью я хотел повидать Строителя?..

Илья попытался вспомнить — и не смог.

Самое правильное — повернуть назад... Да и время поджимает.

— Время поджимает, — сказал Илья, но пошел не к выходу, а к дощатому трапу, ведущему наверх.

Монотонный подъем освободил их головы от мыслей. На крышу они вышли через полукруглый проем, ожидающий витража. Здесь было хорошо. Легкий ветерок, на который внизу не было даже намека, сразу наполнил и расправил легкие. Горы приблизились; теперь было видно, что они материальны и прочно стоят на земле, а не плывут призрачным миражом над раскаленной дымкой, из-за которой не разглядишь горизонта. Пахло металлом, конкретно — легко горчащей медью. Ее желто-красные листы уже закрыли часть крыши, и на западном крыле пульсировали сполохами белого пламени. Дороги были отчетливы, покуда их различал глаз. Машины жили на них своей нарисованной компьютерной жизнью. Погоню не видать, с облегчением отметил Илья. К погоням он привык, потому не очень-то и опасался. Но предстоящее дело было деликатным; спешка могла его скомкать.

Здесь, на крыше, звуки, на которые они шли, не стали громче — их скрадывало пространство, — зато оно же очистило их, освободив от посторонних шумов. Поднявшись на гребень крыши, они наконец увидали Строителя. Он сидел в тени купола, его глаза были закрыты. Он играл свободно, очевидно, не думая о музыке, не замечая ее. Медитируя таким образом. Во всяком случае, их шагов он не услышал.

Они переглянулись — и не стали его окликать, чтобы не упустить неожиданный подарок: возможность неспешно понять человека, которого им предстояло обыграть. Но из этой затеи ничего не вышло. Правда, Искендер все же проявил упорство и побарахтался несколько секунд: сдаться сразу у него не было оснований. Ведь когда-то — в прошлой, московской жизни, — ему пришлось немало порисовать в студии, в том числе и портреты с натуры. Преподаватель учил не копировать жизнь, а линией и объемом передавать состояние души человека, «а если повезет, — говаривал он, — то и отношения его с Богом. Всегда ищите именно это, и тогда дома, которые вы построите, будут не загоном для рабов, а местом, где отдыхает и трудится душа». Искендеру нравился такой подход, он старался развивать в себе это. Уж как оно получалось — сейчас трудно судить; наверное, какие-то успехи были (или он их воображал: наш ум при каждом удобном случае лепит утешительные фантомы — иначе как жить?), но с тех пор Искендер считал себя физиогномистом. А тут случилась осечка. Ничего не приходило в голову. Не было зацепок. Мужик был самый обыкновенный. Таких Искендер навидался несчетно. Вот когда что-нибудь произойдет необычное — и Строителю придется раскрыться, — тогда и снимем с него скальп, решил Искендер и переключился на более простую задачу: попытался понять по движениям пальцев и по состоянию мышц лица Строителя — действительно ли он не услышал пришедших или только делает вид, что медитирует. Но и на этой простенькой задачке он неожиданно для себя поскользнулся. Он вдруг понял, что перед ним нечто большое. И непостижимое для него. Откуда возникло это чувство? Вот на этот вопрос Искендер мог ответить сразу: страх и зависть. Страх и зависть, господа! — как в том знаменательном случае с баварским домом; в том случае, который так легко, без малейшего усилия — как Архимед собирался справиться с Землей — повернул его жизнь...