Никто нигде

Всякий раз, когда я становилась Кэрол, мое истинное «я» начинал символизировать котенок. Именно так я себя ощущала, когда реальная Кэрол привела меня к себе домой, словно бездомного котенка, найденного в парке. Однажды на берегу ручья я нашла пакет с семью котятами, принесла их домой и спрятала в гараже — так же, как сама пару лет спустя начала ночевать в чужих гаражах. Каждого из семерых я мысленно связывала с одним из цветов радуги, а каждый цвет радуги означал для меня определенные человеческие чувства, для меня самой такие далекие и недоступные.

Первым человеком, к которому я ощутила какие-то чувства как к отдельной личности, был мой младший брат. Во сне Том связывал котят и бросал через стену, где я не могла до них дотянуться — в этом отражалось то, как страх перед чувствами вынуждал меня сковывать себя. Всю жизнь я только и делала, что выбрасывала свое беспомощное «я» за стену, в «их мир», под маской Кэрол.

Защитником моего «я» был Уилли: это он рвался на защиту беспомощных котят. Однако спасти их не мог — сильнее его оказалась моя мать, которая позволила выбросить котят в «их мир», не думая о том, были ли они к этому готовы.

Я была в ярости на то, что Юлиан разбудил во мне чувства. Все эти эмоции в больших дозах слишком опасны — решила я и постаралась как можно больше времени проводить в одиночестве.

Однако способность чувствовать ко мне вернулась — «отменить» ее было уже невозможно. Все труднее и труднее было мне держаться за своих «персонажей», Кэрол и Уилли. Специальная диета, призванная избежать пищевых и химических аллергенов и поддерживать постоянный уровень сахара в крови, стабилизировала мое физическое состояние. Но из-за этого утратилась часть энергии, необходимой для поддержания «персонажей»: ведь эта энергия отчасти порождалась тревогой, связанной с аллергическими реакциями организма. Играть я еще могла, но закрываться от мира мне уже не удавалось. Гипогликемия, хоть и частично поставленная под контроль, по-прежнему оставалась тесно связана с моими эмоциями. И все же невозможно было повернуть время назад и сделать обретенное — необретенным. Я начала понимать, что мой страх — уже не страх перед тем, что эмоции могут появиться, а реакция на их появление.

Чувства, которые пробудил во мне и вывел на поверхность незнакомец из Уэльса, отказывались ложиться и умирать. Огонь уже разгорелся — и Юлиан помог его раздуть. Обратной дороги не было.

Во втором сне я увидела дедушку.

Еще до того, как дедушка умер, мне много раз снился один и тот же сон. Я иду одна по голой земле, в долине, окруженной холмами. Вдруг слышу страшный рев — и огромные океанские волны внезапно, без предупреждения, скатываются с холмов и накрывают меня со всех сторон. Из голой земли торчит какая-то палка, и я отчаянно вцепляюсь в нее. Я зажмуриваю глаза. Не могу дышать. Не могу крикнуть. Огромный океан сокрушил меня и поглотил. А затем прилив сменяется отливом — и волна отступает назад, в холмы, так же внезапно, как и появилась. А я в ужасе цепляюсь за свою палку, напуганная так, что не могу сдвинуться с места. Видимо, именно так большую часть жизни воспринимало эмоции мое истинное «я».