|
В других случаях нам необходимо защитить естественное соблюдение законов справедливости соображениями о важном значении их для поддержания жизнедеятельности общества. Нам часто приходится быть свидетелями, как распущенная и безумная молодость насмехается над самыми священными основаниями нравственности и руководствуется (быть может, более из тщеславия, чем в силу испорченности) самыми возмутительными правилами нравственности. Мы проникаемся негодованием и спешим с возражениями против этих правил. Хотя презренная и ненавистная сторона их побуждает нас прежде всего к их осуждению, тем не менее мы не решаемся объявить, что руководящее нами в таком случае чувство негодования и презрения есть единственное испытываемое нами чувство. Но почему бы его могло быть недостаточно, если бы мы ненавидели и презирали эти правила только вследствие того, что они естественно вызывают к себе подобные чувства? Когда нас спрашивают, почему мы поступаем таким-то или таким-то образом, то разве вопрос этот не заключает уже в себе мнения, что мы избрали тот или иной образ действия, потому что он не вызывает к себе естественной ненависти и презрения? Мы обязаны, стало быть, показать людям, что в каждом нашем поступке должно иметь в виду главным образом самый поступок. Прочие соображения следуют за этим, и первое, представляющееся нам, которое мы редко забываем, состоит в беспорядке и в возмущении общественного спокойствия, которые были бы вызваны этими правилами. Но хотя обыкновенно и не требуется особенной проницательности, чтобы оценить, до какой степени разрушительны некоторые извращенные правила нравственности для общественного порядка, мы редко осуждаем их на основании таких соображений. Самые грубые и невежественные люди с отвращением смотрят на обман, на несправедливость, на вероломство и сочувствуют наказанию за них. Но только немногие люди сознают важное значение справедливости для существования общества, хотя это значение, так сказать, всеми признано. Можно доказать многочисленными наблюдениями, что не общественные интересы побуждают нас желать наказания за преступления против отдельных людей. Наша озабоченность счастьем или несчастьем людей обыкновенно вовсе не вытекает из нашей заботы о благосостоянии всего общества. Мы не более страдаем от разорения или от смерти человека вследствие соображения, что он есть член общества и что мы сами можем погибнуть при таком разрушении общества, как пострадали бы от потери гинеи вследствие соображения, что она составляет часть значительной суммы и что мы боимся, что таким образом может быть утрачена вся эта сумма. В том и в другом случае нас интересует единичный предмет вовсе не вследствие того, что нам интересно множество предметов того же рода. Наоборот, нас интересует весь класс таких предметов именно вследствие нашего внимания к каждому отдельному предмету этого класса. Когда у нас крадут небольшую сумму, то мы требуем наказания за такую несправедливость не столько ради сохранения всего нашего имущества, сколько ради самой этой небольшой суммы; когда оскорбляют и разоряют какого-нибудь человека, то мы требуем возмездия за обиду, причиненную ему не столько во имя общественных интересов и порядка, сколько во имя интересов этого человека, даже если бы мы действовали вовсе не под влиянием особенных побуждений, порождаемых уважением, любовью, нежностью, которые мы питаем к нашим друзьям и знакомым. Единственная причина, побуждающая нас поступать таким образом, есть та общая симпатия, которую мы чувствуем ко всем нашим ближним как к ближним. По той же причине мы сочувствуем негодованию даже ненавистного нам человека, если ему нанесено несправедливое и незаслуженное оскорбление. Осуждение всего его поведения вообще не может заглушить в нас сочувствия к его законному негодованию: симпатия ослабляется в таком случае антипатией только в людях, утративших свое естественное прямодушие, или в людях, не привыкших исправлять и направлять свои личные чувства общими основаниями нравственности. — 67 —
|