Солдатами не рождаются

Серпилин уже расправился с картошкой; тогда, перед вызовом, пообедал сам не заметил как, а сейчас оказалось, действительно голоден. Жена сына налила ему чаю, и он, быстро отхлебывая глоток за глотком, спросил у нее:

— Когда завтра на фабрику пойдешь — с утра?

— Нет, мне в обед велели, — ответила она, и он подумал еще раз о том, о чем уже думал: правильно, пусть идет; аттестат буду переводить, а идти все равно пусть идет.

— Утром приду, застану тебя?

— Застанете. Я чаем вас напою. Может, спать днем ляжете, если не выспитесь. А я с Олей на бульвар пойду, пока спать будете.

— А вы обратно на фронт поедете? — спросил Гриша, когда Серпилин допил чай и встал.

— Да.

— И все время там будете?

— Да пока вроде в тыл отправлять не собираются. Так что пиши, куда писал, полевая почта прежняя. — Серпилин усмехнулся собственному, вдруг вспыхнувшему мальчишескому желанию похвастаться, что едет теперь на фронт командующим армией.

— Тогда ясно, — сказал Гриша.

И за этим «ясно» стояло, что помнит и надеется на обещание Серпилина и поэтому не заводит сейчас лишнего разговора о том, чтобы ехать на фронт. Разговор будет летом, когда кончит семилетку, а пока все ясно.

«Да, ты серьезный человек», — подумал Серпилин. И ему захотелось невозможного и неправильного: теперь же, послезавтра, забрать этого серьезного человека от матери с собой на фронт.

Да, трудно, когда остаешься жить один, даже если командуешь армией и у тебя есть и адъютант, и ординарец, и казенное довольствие, и обмундирование. Очень трудно, когда остаешься один, и хорошо, что жизнь не пустыня.

— Дайте я вам зажигалкой посвечу, — сказал Гриша, когда Серпилин, уже одевшись, открывал дверь.

— Куришь? — спросил Серпилин.

— Бычка оставляют — курю.

Серпилин ничего не ответил. В другое время другому мальчишке ответил бы, а этому рабочему человеку ничего не сказал.

Спустившись на один марш, он повернулся, увидел Гришкино освещенное огоньком зажигалки курносое, совсем еще детское лицо и сказал:

— Напомни, чтоб завтра тебе немецкий трофейный фонарь подарил. В вещмешке у меня. Не забудь!

— Не забуду! — радостно крикнул Гриша и, далеко перегнувшись через перила, вытянул руку с зажигалкой так, чтобы осветить Серпилину всю лестницу до низу.

42

Иван Алексеевич открыл сам. Он был в квартире один.

— Порядка у тебя, я вижу, мало, — сказал Серпилин, когда они, расцеловавшись, прошли из передней в столовую.