|
Воронский не мог не почувствовать железную лапу этого партийца в редакции с первого же дня его появления. Мало того, он вдруг ощутил, что после смерти Ленина у него фактически не осталось наверху покровителей. В любой момент он рисковал быть вышибленным с треском. И тогда он решился на отчаянную авантюру по принципу: либо пан, либо пропал. С быстротой молнии расползлись слухи о неестественной смерти Фрунзе, о том, что он умер под ножом во время совершенно ненужной операции, проведенной по прямому приказу Сталина. Слухи эти нашли свое отражение, в частности, в стихотворении Пимена Карпова «История дурака» – русского дурака, которое, к счастью для поэта, осталось в ящике его письменного стола. В стихотворении с потрясающей точностью воплощена картина всеобщего взаимоистребления, дикое зрелище внутриполитической схватки, в которой летели головы простого люда, вкусившего отраву политической демагогии. Ты страшен. В пику всем Европам… Став людоедом, эфиопом, — На царство впер ты сгоряча Над палачами палача. Глупцы с тобой «ура» орали, Чекисты с русских скальпы драли, Из скальпов завели «экспорт» — Того не разберет сам черт! В кровавом раже идиотском Ты куролесил с Лейбой Троцким, А сколько этот шкур дерет — Сам черт того не разберет! Но все же толковал ты с жаром: «При Лейбе буду… лейб-гусаром!» Увы! – Остался ни при чем: «Ильич» разбит параличом, А Лейба вылетел «в отставку»! С чекистами устроив давку И сто очков вперед им дав, Кавказский вынырнул удав — Наркомубийца Джугашвили! При нем волками все завыли: Танцуют смертное «танго» — Не разберет сам черт того! Хотя удав и с кличкой «Сталин» — Все проплясали, просвистали!.. Дурак, не затевай затей: Пляши, и никаких чертей! Оставим в стороне тему – была ли смерть Фрунзе естественной или насильственной. Суть в другом – в том, что происшедшее было использовано как козырная карта в политической игре. Воронский изложил версию убийства Фрунзе Пильняку, который в мгновение ока разразился «Повестью непогашенной луны». Как художественное произведение названная повесть не представляла собой ничего выдающегося, но шуму наделала много. Трезвомыслящие люди не могли не заметить здесь чистой воды политиканства. Об этом, в частности, написал Чапыгин в одном из писем к Горькому. Что касается Есенина, то цинизм и откровенное делячество Пильняка давно уже вызывали у него чувство брезгливости. Он порвал с ним всякие отношения, услышав широковещательное заявление модного писателя: «Искусство у меня вот где, в кулаке зажато. Все дам, что нужно и что угодно. Лишь гоните монеты. Хотите, полфунта Кремля отпущу». Передавая эти слова Тарасову-Родионову, Есенин долго еще не мог успокоиться: «Спекулянт! Говно собачье! „Полфунта Кремля“!..» — 405 —
|