|
– Скучно, вот и пью, – оборвал его Есенин, – ты лучше мне стихи свои почитай. Юрин собрался с духом и начал: Мой век – не тот, к чему таить — Покрой есенинский мне узок. После «антиесенинского» стихотворения оба помолчали. – Ну мой покрой тебе узок, а чей же покрой тебе по душе? – Ну вот поэты «Комсомолии» – Безыменский, Алтаузен, Светлов, Уткин… Есенин насупился: – Ты русский? – Да, русский. – Любишь русских? Юрин пожал плечами: – Русского рабочего люблю. Есенина, очевидно, удовлетворил его ответ, и он, обернувшись к кровати и показывая пальцем на «Комсомолию», хриплым голосом проговорил: – А чего же вы в «Комсомолию» насажали одних жидов? * * *Вместе с Николаем Вержбицким, к которому Есенин переехал на окраину города, сбежав от гостиничных цен и ежедневного потока гостей, он в эти дни посетил колонию для беспризорных, поговорил с ними, рассказал о том, как якобы сам был беспризорником, голодал, холодал, но потом нашел в себе силы, выучился грамоте, теперь стихи пишет и неплохо на них зарабатывает. Потом он вытащил пачку дорогих папирос и стал угощать подростков, но не всех подряд, а по какому-то своему выбору. – А ты какие стихи пишешь? – спросил один из мальчишек. – Про любовь? – Да, и про любовь, – скромно ответил Есенин, – и про геройские дела… разные! Беспризорники в благодарность Есенину спели на прощание свою любимую песню «Позабыт, позаброшен…». …Через три дня в «Заре Востока» появилось есенинское стихотворение «Русь бесприютная». А вскоре Есенин попал в объятия «голуборожцев» («Голубые роги» – так называлось тамошнее литературное объединение) – Паоло Яшвили, Тициана Табидзе, Георгия Леонидзе. Встречи их проходили в традиционном для грузинской поэтической богемы стиле: чтение стихов друг другу, восторги, взаимные искренние комплименты, вечерние застолья, переходящие в утреннее похмелье, грузинские бани, потасовки, кончающиеся дружескими объятиями. За столом, уставленным вином, изысканными грузинскими кушаньями, в полумраке, который разрывал свет одинокой лампы, Георгий Леонидзе высокопарно декламировал звенящим от избытка чувств голосом: В винограднике я, как лоза, что с землей сращена, Я раздался, как тучные чресла Иори во время дождя или бури. В наших квеври бушуют черпалки, вмещающие тридцать ведер вина, И стоит над землей насыщающий дух чакапули. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Девять литров топленого масла изливается в каждый мой стих, Сладким ядом из гроздьев мои откровенья облиты. — 353 —
|